— Я тоже здорова, — сказала я, благодарная, что он ничего не сказал по поводу моего красного, опухшего от слез лица. — И я по-прежнему не замужем, хотя леди Маргарет Эрскин всячески старается это изменить. Думаю, она пойдет на все, чтобы серебряный ларец оказался в руках ее сына.
— Она считает, что если он заполучит ларец, королева окажется в его власти, и он в конце концов станет регентом.
Тимьян оплел все ниши в каменной стене сада и все углубления между камнями, где раскрошился известковый раствор. Я сорвала несколько стебельков и вдохнула его сладкий, терпкий, отдающий дымом аромат. Тимьян придавал сердцу бодрость и мужество.
— Я так устала от жизни при дворе, — сказала я. — Я так рада, что я наконец дома.
Какое-то время мы оба молчали. По небу, крича, носились морские птицы: чайки, крачки, кайры. Под ними, далеко внизу, медленный, ритмичный, словно биение сердце Грэнмьюара, слышался шум разбивающихся о скалу волн. У меня было такое чувство, будто мы находимся вне времени, только мы двое, вместе. Я никогда не испытывала ничего подобного с Александром. Как странно, что я чувствую это сейчас.
— Мне тоже кажется, что я вернулся домой, — промолвил он наконец. — Я вырос в месте, очень похожем на это — древнем и безмолвном, если не считать шума моря.
Я не ожидала, что он это скажет, но Грэнмьюар часто действовал на людей именно так. Он срывал с них покровы, он менял их.
Я спросила:
— Так это туда вы ездили, когда были во Франции? К себе домой?
— Нет. У меня нет дома как такового, хотя я и владею небольшим поместьем в Клераке, на доходы от которого и живу. Место, в котором я вырос — это большой бенедиктинский монастырь на побережье Нормандии, называемый Мон-Сен-Мишель. С самого рождения мне было предназначено служить церкви.
Так вот что я видела — тень монаха под экстравагантной маской придворного. Если его ребенком отдали на воспитание в монастырь, то он был либо сиротой, либо бастардом какого-то знатного вельможи.
— Однако, — заметила я, — это предназначение не осуществилось.
Он повернул голову и задумчиво посмотрел на вьющийся по стене сада сладко-горький паслен. И снова меня поразила перемена, произошедшая с его лицом — с него словно срезали все лишнее, наносное, и стали четче видны красивые линии его скул, широко расставленные глаза, изысканная линия подбородка. Что же произошло с ним во Франции?
— О, я сбежал из монастыря, когда мне было лет двенадцать, и после этого меня отдали на попечение светских учителей. Но строгий монастырский устав оставил в моей душе такой глубокий след, что он не вполне изгладился и посейчас.