Я не смеялась, так как понимала, что в конечном итоге мне придется за это расплатиться. Но я улыбнулась — по крайней мере, у меня будет несколько ночей блаженной свободы.
Глава двадцать девятая
— Ринетт, выпей чай, — сказала Дженет. — Он уже остывает.
Я сосредоточенно складывала покрывало.
— Сейчас уже поздно его пить.
— Нет, еще не поздно. Я все сделала, как ты меня учила — собрала все растения: болотную мяту, пижму и руту — и настояла их на медленном огне на свежей дождевой воде столько времени, сколько надобно для того, чтобы трижды от начала до конца прочитать Misererе[76] .
— Я не сомневаюсь, что ты собрала нужные растения и сделала чай правильно, — ответила я, убирая сложенное покрывало в дорожный сундук королевы. — Но пить его уже слишком поздно. Я могу нанести вред себе и… — Я не могла заставить себя произнести слово «ребенку». — В общем, я могу нанести вред.
— Ринетт, чай просто вызовет у тебя месячные. Он не нанесет тебе вреда. Неужто ты хочешь, чтобы внутри тебя росло семя этого дьявола Рэннока Хэмилтона?
— Перестань!
Она замолчала.
Меня трясло. Я закрыла глаза и стала считать вдохи и выдохи, дыша глубоко и ровно. Я не знала, что стану делать, но знала: выпить чай — это не выход.
Я снова открыла глаза.
— О Дженет, — сказала я. Я прошла через всю королевскую опочивальню, подошла к ней и крепко ее обняла. — Прости меня. Я знаю — ты хочешь как лучше. Но я боюсь, что пить чай мне было бы опасно. Я такая худая. Я так исхудала от горячки, которой переболела на Рождество, и с тех пор так и не поправилась. Я не могу поправиться, потому что отчего-то не могу нормально есть. И я не могу достаточно спать — ведь королева спит так мало, и всякий раз просыпаясь посреди ночи, требует, чтобы я ее развлекала.
— Да, Ринетт, это верно, — согласилась Дженет и, словно ребенка, погладила меня по голове, хотя вид у нее при этом остался упрямый.
— Завтра мы должны ехать в Глазго, и мне придется скакать рядом с королевой. Ты же знаешь — от этого питья мне станет очень худо, а если я хоть немного захвораю, меня оставят здесь. Он, — когда мы оставались с Дженет с глазу на глаз, я никогда не называла мужа по имени, — он тогда тоже останется в Эдинбурге, потому что сочтет это удобным случаем, чтобы наверстать упущенное. О Дженет, я просто не вынесу двух месяцев с ним наедине.
— Я тоже, — сказала Дженет и, взяв кружку с чаем, направилась к двери. — Но я поговорю с нашей Лилид, скажу ей — пусть до самого Глазго скачет так, чтобы тебя хорошенько растрясло.
Поутру мы отправились в путешествие, скача на запад вдоль берега залива Ферт-оф-Форт. Был первый день июля, ясный и ослепительно прекрасный. Сзади нас по чистому, без единого облачка, бескрайнему голубому небу поднималось солнце. Над заливом, крича, носились бакланы, моевки и кайры, то паря в небе, то камнем бросаясь вниз, чтобы нырнуть в море за рыбой.