— Я пытался выяснить, не подослали ли убийцу из Летучего отряда к шотландскому двору, когда королева вернулась в Эдинбург, — сказал он. — Или, быть может, еще до того, когда ваш Александр рассылал свои письма. Как вы и сами можете себе представить, такие расспросы опасны.

— О да, очень опасны, — согласилась я. — И вы узнали что-то новое?

— Да. В одно и то же время в Шотландии находились трое убийц из Летучего эскадрона, подосланные тремя разными персонами.

— Трое, — повторила я. — Я не знала, что их было так много. И всех их послали, чтобы…

— Чтобы убить Александра Гордона? — мягко продолжил он. — Я пока не уверен. Я даже не знаю наверняка, кто эти трое, хотя и уверен, что бедный месье де Шастеляр был из их числа.

— О Нико, — промолвила я. Я старалась противостоять действию вина, которое тянуло меня обнять его, прильнуть к его груди и плакать, плакать, пока у меня не останется больше слез. Это было трудно, так трудно! В моих ушах звучали слова, которые он произнес в эдинбургской Ратуше: «Я бы и сейчас мог увезти тебя во Францию, вместе с Майри и всеми твоими близкими».

И мой горький ответ: «А как же твой обет?»

Я вымученным тоном произнесла:

— Прошу вас, будьте осторожны.

— Непременно, — ответил он. Я чувствовала — он вспомнил то же самое. — Беги скорее к королеве, ma mie. Она сказала, что хочет сменить платье, и наверняка пожелает, чтобы ты ей помогла.

В тот день вино лилось рекой, и был сервирован роскошный ужин, за которым последовали музыка и танцы. По сравнению с Грэнмьюаром замок Инверерэй был новым — он был построен первым графом Аргайлом, и ему было всего лишь около сотни лет. Его большой зал был воистину огромен, с гигантским камином и сводчатым потолком, украшенным росписью и готическими надписями. Зал по всему периметру освещали сотни свечей, а музыку обеспечивал оркестр, состоящий из скрипок, лютен и виол, и если музыкантам и не хватало виртуозности, то воодушевления у них было в избытке.

Королева облачилась в то, что она называла своим горским нарядом — корсаж, рукава и нижнюю юбку, сшитые из украшенного вышивкой черно-белого шелка с головным убором и подхваченной петлями верхней юбкой из тартана, как горцы называли клетчатую материю. Она резвилась, как дитя, смеясь и напевая во время танца. Я была уверена, что она не знает и знать не хочет, где именно находится в тот или иной момент та или иная из ее фрейлин.

В суете, шуме и дыме от свечей мне было легко отделаться также и от Рэннока Хэмилтона; его куда больше интересовала роль лакея при графе Морэе и графе Роутсе, и, уж конечно, у него не было ни малейшего намерения танцевать. Я обошла вокруг зала и наконец приблизилась к своей цели — английскому агенту мастеру Томасу Рэндольфу. Тот был занят разговором с молодым Джоном Семпиллом из Белтриза, возлюбленным Мэри Ливингстон. Мастер Джон тотчас же воспользовался моим присутствием, чтобы отделаться от собеседника и отправиться на поиски дамы своего сердца. Так что все устроилось как нельзя лучше, и мне удалось завести беседу с представителем английской королевы без малейшего труда.