— Я вам не верю, — сказала я.
— Ринетт, я должен тебе кое-что рассказать.
— Что-то хорошее?
— Нет.
Леди Маргарет промолвила:
— Мой слуга готов подтвердить свои слова под присягой.
— Месье де Клерак, — прервав молчание, произнесла наконец королева. Не mon cousin. Даже не «сьёр Нико». В ее голосе звучало искреннее потрясение. — Что вы скажете в ответ на это обвинение? Вы действительно взяли серебряный ларец моей матушки из потайного подвала? И он все это время был у вас?
Нико взял меня за плечи, мягко отстранил от себя и встал.
Нет, подумала я. Нет, нет!
— Да, — сказал он. Его голос прозвучал твердо и четко. — И нет. Да, это я забрал ларец из подвала под часовней Святой Маргариты. И сейчас он у меня. Но он не все это время был у меня — какое-то время он хранился во Франции, у вашей и моей бабушки, герцогини Антуанетты де Гиз.
— А она его открывала? — спросил Дарнли. — Она читала бумаги? А вы их читали?
— Когда я отослал ларец герцогине Антуанетте, он был закрыт на ключ, — ответил Нико; он не смотрел на Дарнли. — Когда она вернула его мне, он также был заперт. Я не знаю, видела ли она лежащие в нем бумаги, но сам я ларец не отпирал и бумаг не видел.
— Вы отдадите его мне сейчас же, — приказала королева. — Я жду возможности открыть этот ларец с того самого дня, когда ступила на шотландскую землю, и желаю получить его без промедления.
— Я не могу отдать его вам сейчас, мадам, — возразил Нико. — Только после того, как получу разрешение герцогини Антуанетты.
— Но мне не требуется ее разрешение. Ларец мой по праву.
— Я уже написал ей. Когда она ответит, я тотчас отдам его вам.
— В таком случае вы можете покинуть двор и не возвращаться, пока не получите это ваше разрешение. — Глаза королевы гневно блеснули. — И вот еще что — я запрещаю брак между вами и Марианеттой.
— Это, — с вспыхнувшим гневом взором ответил Нико, — должна решать сама Ринетт.
Я потеряла ощущение реальности. От вина меня слегка подташнивало и кружилась голова. Из покоев королевы я вдруг перенеслась в церковь Святого Джайлса, и меня снова окружали Морэй, и Роутс, и Рэннок Хэмилтон, и полдюжины воинов со шпагами наголо.
— Ринетт, прости меня.
— Ты ни в чем не виноват.
— Нет, виноват.
Я и не догадывалась, что он тогда нисколько не преувеличивал и его следовало понимать буквально.
— Ринетт, — проговорил он опять, и звук моего имени вернул меня к действительности. — Я не мог нарушить обет, данный мною герцогине Антуанетте. Прости меня, ma mie.
Я встала. Действие вина прошло, а вместе с ним и смешанный с отвращением ужас, вызванный казнью Рэннока Хэмилтона. Мой рассудок снова был ясен и холоден, и я была совершенно одинока в моем непроницаемом каменном пузыре.