— Не знаю, — ответила я. — Интересно, кто выбил на камне все эти кресты и как он узнал, что наверху — часовня Святой Маргариты. Смотри-ка — там, в стене, есть ниша.
Мы прошли к противоположной стене палаты. Ниша явно была продолблена человеческими руками — на камне виднелись следы, оставленные зубилом. Я достала из сумки усеянную голубыми цветами веточку розмарина и розовые розы и устлала ими нишу. Розмарин издавал пронзительный и терпкий запах, а вот цветки роз увяли. Стало быть, молодая королева не будет такой же сильной и целеустремленной, как ее мать.
— Поставь ларец в нишу, — сказала я.
Александр вынул ларец Марии де Гиз из кожаной седельной сумки. Свет от наших двух фонарей заиграл на серебре — заново отполированном перед тем, как мы выехали из Грэнмьюара, — и чеканные ленты на закругленной крышке ларца замерцали и словно бы задвигались, сплетаясь. Александр поставил его в нишу, на ложе из розмарина и роз.
— Давай скорее вернемся наверх, моя радость, — сказал он. — Я чувствую дурноту, да и фонари скоро погаснут. Здесь слишком спертый воздух.
— Минуточку. — Я достала из сумки остальные цветы. Садовые гвоздики, тысячелистник и кукушкин цвет. Половина смысла послания цветов зависела от того, какие из них решат явить себя людским взорам. Вторая половина — мифы и легенды, сформулированные и отточенные наукой моей милой двоюродной бабули и тем, что шептали сами цветы.
Головки садовых гвоздик были пестрыми — сердцевина почти черная, а пурпурные зубчатые лепестки окаймлены белым. Цветки остались свежими, не увядшими, их крепкий, пряный аромат ничуть не ослабел. «Несчастье, — шептали они. — Злая доля». Зубчатая белая кайма — старость; старуха с сединой в волосах, сединой, которую она прячет под головными уборами, расшитыми золотом и драгоценными камнями. Быть может, это Мария де Гиз? Или молодая королева через много, много лет? Или я в старости? Кем бы ни была эта старуха, она и этот ларец и злая доля были связаны так же неразрывно, как лепестки гвоздики.
Следующим был кукушкин цвет, с узкими, розовыми, как утренняя заря, дольчатыми лепестками, ворсистый, как косматые шкуры диких малорослых лошадей, что водятся на вересковых пустошах. Ум и пылкость — но чьи? «У того, кто следующим коснется ларца, будет страстное сердце и красноречивый язык», — шепнул мне кукушкин цвет. «Может быть, это буду я?» — спросила я в ответ. «Нет, — прошептал кукушкин цвет, — не ты».
Тогда Александр. Уж у него-то, конечно, страстное сердце и красноречивый язык.
Но кукушкин цвет молчал.
Я перенесла все свое внимание на последний из цветов — тысячелистник. Корзинки из плотно прижавшихся друг к другу белых цветков, пахнущих капустными листьями. Иногда его называют «чертовой крапивой», его цветы шептали мне о ведьмах — о колдовстве, заклинаниях, черной магии и страхе. И еще — что бы это могло значить? — о мечте о любви и о суженом.