Младенец все еще плакал.
«Твой. Александр. Мертв».
— Нет, — четко произнесла я, потому что было очевидно — леди Маргарет не знает, кто я. Она говорила о каком-то другом Александре. Или же она сошла с ума. Сначала она сказала, что плачущий младенец — моя дочь, потом — что Александр…
«…фонтан блестящей в факельном свете черной жидкости, хлынувший, брызнувший из его горла…
Нет. Я ничего не помню».
— Нет, — снова произнесла я. — Только не мой Александр. Мой Александр, он… он…
Мой голос вдруг задрожал так, что я не смогла договорить. Все мое тело затряслось. Я зажмурила глаза так крепко, как только смогла. Кошмарный сон возвращался, но я не хотела видеть его вновь.
— Александр Гордон из Глентлити, — проговорила леди Маргарет Эрскин, — лежит сейчас перед алтарем в главном нефе[28] аббатства Холируд, с горлом, рассеченным до самого хребта. — Она склонилась ниже; глаза ее горели. Ее жаркое дыхание пахло пятнистым аронником, перезрелым, перестойным. — Твой Александр мертв.
«Твой Александр мертв».
Я знала — это правда.
Младенец плакал, мое тело болело, и я поняла — она права. Это был мой ребенок. Дочь. Но мне было все равно. Она мне не нужна. Я не хочу жить в мире, где нет Александра Гордона.
Так вот что чувствовала моя мать. Вот почему, после того как умер мой отец, она покинула меня и удалилась в монастырь во Франции, чтобы провести остаток жизни в молитвах о его душе. Я плакала, тоскуя по ней, и ненавидела ее столько лет, мою прекрасную, вдруг исчезнувшую мать, которая вместе с моим отцом жила при дворе и, словно внезапно раскрывающий свои лепестки красноднев[29] , наезжала в Грэнмьюар два-три раза в год, чтобы читать мне волшебные сказки. Теперь — теперь я ее понимала. У красноднева есть еще одно название — иногда его называют «вдовьи слезы». Ее вдовьи слезы разрушили ее жизнь и похоронили ее в монастыре. На меня вдруг накатила волна любви к ней, любви, которой я не испытывала уже много лет — с тех самых пор, когда мы поехали во Францию, с того года, который разрубил мое детство пополам.
«В Шотландии не осталось монастырей. Тогда я умру. Так будет легче».
Я отвернулась, но холодные пальцы Маргарет Эрскин повернули мою голову обратно. Ногти, острые, как когти, впились в мои щеки, и в нос мне снова ударил горячий запах пятнистого аронника. Пятнистый аронник, или арум кукушечный, как бы его ни называли — это что-то скрытое, а также чувственность и еще — граница между жизнью и смертью. Если налить в чашку дождевую воду, помешать ее по часовой стрелке и бросить в нее семя пятнистого аронника, то можно узнать, когда хворающий выздоровеет по тому, сколько раз оно прокрутится в воде. А если бросить семя, предварительно помешав ее против движения часовой стрелки…