Мне не очень-то хотелось становиться рабой королевы Марии, ничуть не больше, чем рабой Роутса или Хантли, но это показалось мне наилучшим способом, чтобы остаться в Эдинбурге и добиться места при дворе. Я сказала:
— Месье де Клерак прав. Королева — крестная мать моей дочери, и своею добротой она спасла мне жизнь. Я могу покинуть Эдинбург, только лишь если на то будет ее воля.
— Тогда ты совсем дура, — бросил граф Хантли. — Но как бы то ни было, я на всякий случай оставлю поблизости нескольких Гордонов, чтобы быть уверенным, что, пока суд да дело, никто не сделает попытки похитить тебя или твоего ребенка.
— А я на каждого Гордона оставлю по Лесли, — процедил сквозь зубы граф Роутс. — Поместье Грэнмьюар уже две сотни лет как принадлежит Лесли, и я не допущу, чтобы оно перешло к Гордонам из-за одной глупой девчонки. Они поженились без моего согласия, и я устрою так, что их брак аннулируют, а их отродье станет ублюдком — и тогда от ваших притязаний не останется камня на камне.
— Довольно, милорды! — Лорд Джеймс Стюарт выступил вперед и встал между Роутсом и Хантли. Хоть он и был бастардом, вид и осанка у него были королевские; и я почти понимала его мать, одержимую желанием сделать его королем Шотландии. — Месье де Клерак прав — решение за королевой. Мистрис Ринетт, — обратился он ко мне, и я не могла не восхититься ловкостью, с которой он так и не назвал меня ни Гордон, ни Лесли. — Возвращайтесь в свои покои в Холируде и будьте любезны оставаться там, пока королева не повелит вам явиться.
Я присела в реверансе, всем своим видом выражая кроткую покорность.
— Да, милорд. С вашего позволения, милорды графы.
Я тяжело оперлась на руку Дженет — причем не только ради пущего эффекта, но и потому, что опять почувствовала слабость и у меня начали подгибаться ноги — и двинулась по главному нефу к выходу. Но не успела я сделать и трех шагов, как путь мне преградила темная фигура. Я поглядела на эту коренастую, мускулистую, угрожающую мужскую фигуру, на это злобное лицо, мне вдруг показалось, что я на мгновение перенеслась в часовню святого Ниниана, в ту минуту, когда этот человек разбил ее двери и ворвался в древнюю церковь, чтобы остановить мое венчание.
— Эта женщина — ведьма, — сказал Рэннок Хэмилтон из Кинмилла.
В нем не было ничего кроме пустоты, хотя обыкновенно в каждом человеке я улавливала аромат какого-нибудь цветка. Я еще никогда не встречала никого, кто бы не источал хотя бы слабый, едва различимый запах цветка или растения. Он посмотрел мне в глаза, улыбнулся и сказал: