— Это… это её запах был. Графини Матильды.

— Я знаю, — тихо отозвался Марк.

Они долго молчали среди кухонного шума. У дальнего очага кто-то из поваров громко рассмеялся, но тут же осёкся, заметив у стены младшего баронского сына.

Гертруда отвернулась к своим сушёным травам, принявшись пересыпать их с места на место, хотя они уже были идеально разобраны.

— Письмо-то… перечитывал? — спросила она негромко.

— Сегодня вечером хочу перечитать, Гертруда. Перед дорогой.

— Хорошо, — она кивнула сама себе. — Садись в каморке один. И не при свече читай.

Марк чуть приподнял бровь:

— Почему не при свече?

— Свеча чадит, пламя у неё дёргается, тени по каменным стенам бегают. Глаза быстро устанут. Возьми масляную лампу. У лампы огонь ровный, спокойный, тёплый.

Марк смотрел на старую няньку несколько секунд. Странный, сугубо бытовой совет. Домашний. Простой. И почему-то самый точный и глубокий из всех, что ему довелось услышать в стенах этого замка за последние недели.

— Хорошо, Гертруда. Сделаю так.

Старая женщина протянула свою сухую, покрытую тёмно-коричневыми пигментными пятнами руку и осторожно коснулась его правого запястья. Всего на одну секунду.

Её ладонь была грубой, шершавой, но удивительно тёплой.

Затем она моментально отдёрнула руку, словно испугалась собственной дерзости перед баронским сыном:

— Иди, Марк. Дел у тебя перед дорогой невиданно много.

Он повернулся и пошёл к выходу. На узкой каменной лестнице Северной башни замер на одно мгновение. Правое запястье всё ещё помнило прикосновение её тёплых пальцев.

«Когда меня в последний раз касались просто так? — проплыл в сознании Алексея Смирнова тихий, странный вопрос. — Не для того, чтобы вправить вывихнутую кость. Не для того, чтобы поправить стойку в оружейной. Не для того, чтобы нанести удар или удержать от падения… А просто так. Из человеческого тепла?»

Ответа в памяти не было. Возможно — никогда в обеих его жизнях.

III

Вечером в своей каморке Марк зажёг масляную лампу. Не свечу.

Очищенное льняное масло горело куда ровнее воска. Фитиль давал низкое, ровное, янтарное пламя, не дрожавшее от сквозняка. На каменных стенах башни замерли косые тени.

Марк подошёл к щели за дубовой обшивкой стены и достал знакомый кожаный мешочек, перевязанный шнурком, — тот самый, что уже который месяц пролежал здесь рядом с серой тетрадью.

Серебряное кольцо с гербом Ротернов с лёгким, сухим звоном опустилось на дубовую столешницу. Пергаментный свиток лёг рядом.

Он развернул письмо матери — уже далеко не в первый раз. Пергамент стал мягким и податливым от частых прикосновений, сгибы давно перестали скрипеть.