— Считать ресурсы? — повторил он. — Что ж… Это весьма похвальное стремление для младшего сына графа. Но книги канцелярии — это не весёлые сказки отца Ансельма. Здесь требуют точности и порядка.
— Я люблю точность, Мастер Освальд, — ровно проговорил я. — И я очень люблю, когда цифры в ведомостях абсолютно совпадают с реальностью на земле.
Освальд замер. Его пальцы, державшие перо, на долю секунды сжались чуть сильнее обычного.
Первый ход в этой партии был сделан.
Глава 11
Глава 11. Пауза в большом залеI
К вечеру в большом зале донжона всегда становилось темнее и холоднее, чем снаружи.
За узкими, затянутыми мутным бычьим пузырём окнами-бойницами ещё брезжил серый, угасающий зимний свет, но внутри помещения уже вовсю чадили смоляные факелы в настенных кольцах и горели два огромных пристенных камина. Густой, сизый дым поднимался к подшитым сажей чёрным дубовым балкам высокого потолка, неторопливо смешиваясь с въедливыми ароматами жирного бараньего бульона, мокрой суконной шерсти, конского пота и старого, сырого дерева.
Я сидел на длинной дубовой скамье по правую руку от графа Конрада — строго между Дитрихом и высоким, пустовавшим креслом.
К этому пустому месту я так и не смог привыкнуть за весь прошедший месяц.
Никто и никогда в замке Дерстен не дерзал садиться слева от графа. Ни знатные гости, ни вассальные рыцари, ни даже капеллан Ансельм. Высокий стул из тёмного морёного дуба с резной спинкой и глубоко потёртыми кожаными подлокотниками стоял там каждый вечер — немой, мрачный и недосягаемый.
Сначала я думал, что это просто застывший средневековый обычай — демонстрация траура по усопшей хозяйке.
Теперь же, получив серебряное кольцо Ротернов и прочтя письмо графини Матильды, я понял глубокую, подлинную суть этого ритуала. Это была незаживающая рана самого Конрада. Жест молчаливого, сурового признания: место женщины, которая умела вести его разум без единого выкрика, не сможет занять больше никто в этой жизни.
Граф Конрад ел медленно, тяжеловесно, почти не поднимая заросшего седой бородой лица от своей глиняной миски.
Сегодня вечернее меню замка отличалось предельной, почти солдатской скудостью: густая похлёбка из баранины с варёной репой и перловкой, чёрствый ржаной хлеб да киселеватое, тёмно-янтарное пиво местного сусла. Ничего праздничного или изысканного. Обычный зимний ужин в замке, берегущем каждый медный пфенниг перед грядущей весной.
Арнольд, усевшийся напротив, громко и с набитым ртом рассказывал что-то о новом жеребце, приведённом из Ротвальда.
— Норовистый, зараза! — говорил старший брат с хриплой, довольной усмешкой, вытирая жирные губы тыльной стороной ладони. — Чуть конюху ногу не перебил в стойле! Но кровь у скотины породистая, густая. Через год под тяжёлым седлом будет рвать любую дистанцию на рыси.