Изометрическая статика.
Постепенный прогресс весов.
Ежедневная системная адаптация.
Без рывков. Без глупого героизма. Без травм.
Через год — удерживать этот проклятый дубовый комель в статической стойке не двадцать секунд, а полторы минуты.
Через два года — уверенно отбивать хотя бы половину быстрых выпадов Каллигана.
Через четыре года — не выглядеть позорным чучелом в реальном боевом строю и уверенно сидеть в седле.
Этого будет более чем достаточно.
Великим фехтовальщиком мне не быть. Но превратить это тело в надёжный механизм для выживания своего разума — я смогу.
Я закрыл глаза.
И последняя чёткая мысль перед погружением в тяжёлый сон прозвучала абсолютно спокойно: завтра — снова оружейная. А потом нужно начинать разбираться с замковой экономикой и книгами Освальда. Иначе я навечно останусь лишь пушечным мясом в чужой игре.
А далеко внизу, во внутреннем дворе, всё так же тяжело и неумолимо бил кузнечный молот.
Ритмично. Надёжно.
Под этот металлический пульс я и заснул.
Глава 5
# Глава 5. Школа и железо
1
Каждое утро в оружейной я ронял меч.
Сначала — на двадцатом ударе, когда пальцы просто сводило удушливой судорогой, и дубовый комель со стуком валился на избитую глину.
Потом — на тридцатом.
А потом Каллиган, оценив мой прогресс, заставил меня удерживать стойку сразу после силовой серии — и я снова стал ронять его на десятом.
За две недели ежедневных истязаний тело заметно окрепло.
Оно не стало сильным или атлетичным — для этого требовались годы системного питания и нагрузок. Оно просто перестало непрерывно умирать от каждого бытового движения.
Теперь я мог сбежать по крутой винтовой лестнице донжона без вынужденных остановок. Мог пересечь весь замковый двор — от тяжёлых надвратных башен до глубокого колодца и обратно — по чавкающей грязи, не садясь от одышки на первый попавшийся мокрый камень. Мог удерживать тяжёлый дубовый меч на пару секунд дольше, чем в проклятый первый день, и уже не валился плашмя на колени сразу после третьей статической стойки.
Но после каждого занятия у Каллигана руки всё равно дрожали так мелко и неуправляемо, что Гертруде приходилось двигать деревянную миску к самому краю сундука, чтобы я не пролил горячую похлёбку себе на штаны.
Оружейная с жестокой наглядностью вбивала в меня простую истину: теоретическое знание не имеет ни малейшего веса в реальном мире, пока оно не переплавится в плотность мышечных волокон.
В то утро Гертруда принесла из сундука не привычные промасленные тренировочные обноски Дитриха.
На крышке разложили выходной серый шерстяной дублет из плотного сукна, тёмные штаны-шоссы, короткий дорожный плащ с застёжкой-фибулой и маленькую кожаную суму через плечо. Из раструба сумы выставлялись две полированные восковые таблички и длинный, подточенный стиль — костяная палочка для письма по застывшему воску.