Сальник тихо потрескивал.
Снаружи шумела крепость.
Чужие люди говорили на диком языке, который я теперь знал.
Постепенно слёзы иссякли, оставив лишь пустую, сухую выжженность внутри и тупую боль в пробитом затылке.
Я с трудом лёг обратно на солому.
За узким окном воплем выл ночной ветер.
Огонёк сальника дрогнул и окончательно угас, погрузив комнату в абсолютный мрак.
И тогда пришла последняя, сухая и тяжёлая мысль.
Завтра утром придёт граф. Мой новый отец. И я должен буду встать.
Глава 2
Серый, матовый свет уже давно запечатал узкий прямоугольник бойницы, оставив на дощатом полу кривой, испачканный сажей след. Сальная плошка в углу прогорела до конца: в глиняной чашечке застыл уродливый, скрученный угольником фитиль, утонувший в лужице застывшего, пожелтевшего от примесей сала. В комнате стоял густой, липкий дух остывающего жира и той особой, ни с чем не сравнимой сырости, которую источают старые камни после январской ночи, промёрзшие насквозь.
Мир за дверью просыпался медленно, неохотно, словно через силу переламывая ледяные оковы утра.
С предвратной площадки тянуло кислым запахом псины и ленивым, хриплым лаем пса, которого только что сорвали с цепи. Где-то внизу, глухо и ритмично, с одинаковыми, мёртвыми интервалами стучал молот: кузнец работал лениво, будто продолжая досматривать утренний сон под ритм собственных ударов. Замку было глубоко наплевать на то, что в одной из его каменных конур заново учится дышать чужой человек.
Я лежал неподвижно, боясь потревожить затёкшее тело.
Затылок тупо пульсировал в такт ударам сердца, а каждое движение грудной клетки отдавалось острой, режущей судорогой в межрёберных промежутках — вдох удавалось сделать только наполовину, дальше рёбра упирались в невидимый, плотный затор. На корне языка стоял мерзкий, въедливый привкус полыни, смешанной с желчью.
Я осторожно, миллиметр за миллиметром попытался приподняться на локте.
Комната качнулась, сделав сложный пируэт, а в животе тяжело и тошно заворочался тот самый ледяной ком, что оставил вчерашний отвар. Я задышал чадно, через нос, судорожно хватая ртом холодный воздух, пока мир вокруг медленно, скрипя невидимыми осями, не вернулся в горизонтальное положение.
Двинул правым плечом — и тут же задохнулся от боли. Словно под ключицу вогнали ржавый кузнечный гвоздь и слегка провернули его на пол-оборота. Боль была тупее, чем вчера, глубже, но от этого не легче — на лбу моментально выступила липкая, холодная испарина, а перед глазами заплясали чёрные мошки.
Переборов новый приступ тошноты, я свесил ноги с края тюфяка.