И думал одну-единственную, страшную мысль: я должен выжить. Я должен стать им. Или я сдохну прямо здесь.

К глубокой ночи Гертруда ушла. Перед уходом она поправила колючее одеяло, перекрестила меня трижды и долго стояла у порога, не решаясь шагнуть в тёмный коридор.

Наконец засов упал.

Комната снова осталась чужой и мёртвой.

Тьма в этом средневековом замке была совсем не такой, как в современном городе. Она была густой, плотной, осязаемой. Сальная плошка на табурете еле-еле разгоняла её на полметра вокруг себя, а углы утопали в непроглядном чёрном ничто.

Снаружи долетали редкие звуки.

Кто-то пьяно ругался на нижнем дворе.

Заливались лаем сторожевые псы.

Внизу, в кузнице, всё так же тяжело, с большими паузами, бил молот.

На надвратной башне протяжно перекликнулись стражники.

Чужой, дикий, опасный мир жил своей жизнью вокруг меня.

Я снова попытался сесть. На этот раз медленно, сантиметр за сантиметром.

Сначала упор на локоть.

Потом вторую руку.

Потом осторожный рывок сутулой спиной.

Перед глазами поплыли серые круги, но я удержался. Сидеть было чертовски тяжело. Тело казалось неестественно лёгким, невесомым. Рёбра легко прощупывались сквозь дерюгу. Колени — острые, мальчишеские.

Я поднял руки к тлеющему огоньку свечи.

Тонкие пальцы.

Въевшееся чернильное пятно.

Чужие кисти.

Я долго всматривался в них.

А потом вдруг вспомнил о матери.

Не о графине Матильде.

О своей настоящей матери.

Из той, прежней жизни.

О том, что происходит прямо сейчас там, в Москве.

Наверное, ей уже звонили. Из полиции или из больницы.

Она поехала на опознание. Сидела в ледяном коридоре на металлическом стуле.

Потом зашла за белую ширму. Увидела меня.

Я отчётливо представил её маленькую кухню.

Тусклый свет от старой люстры.

Фаянсовую кружку с отбитой эмалью у ручки.

Мой потёртый старый рюкзак в прихожей.

И Капитана.

Старого серого кота с драным левым ухом, которого я подобрал в подвале восемь лет назад.

Он всегда встречал меня у двери, тёрся о джинсы.

Всегда громко требовал еду, если миска пустела.

Я вдруг с оглушительной чёткостью понял: его никто не покормит. Никто не придёт.

И именно эта мелкая, глупая мысль сломала меня окончательно.

Не факт собственной смерти.

Не чужое немощное тело.

Не этот дикий средневековый замок.

А старый кот, оставшийся в запертой квартире на пятнадцатом этаже.

Я согнулся пополам, судорожно прижимая обе ладони к рту.

Слёзы пошли сами.

Горячие, горькие, безудержные.

Я плакал беззвучно, чтобы не привлечь стражу за дверью. Плакал в тёмном каменном мешке чужого замка, запертый в теле умершего подростка — по своей прежней жизни, которая сгорела без остатка.