— Может статься, после этого похода ты сам захочешь говорить с ним совершенно иначе.
Конрад отвернулся к угасающему очагу. Долго молчал.
А затем выговорил едва слышным шёпотом:
— Я… я просто не знаю, как с ним теперь говорить, Каллиган.
Капитан ничего не ответил. И поступил абсолютно правильно.
Дверь кабинета закрылась с тихим, глухим стуком.
Граф Конрад остался в полном одиночестве.
Алые угли в очаге медленно проседали, покрываясь слоем серой печной золы. Он смотрел на суконную карту юга.
Там, среди горных отрогов, вскоре предстояло оказаться его младшему сыну.
Сыну, которого он категорически не понимал.
Сыну, которого Матильда носила под сердцем в тот самый проклятый год, когда ушла из жизни.
Сыну, который сегодня вечером молча ел свой суп, пока старший брат пытался унизить его перед всей замковой верхушкой, и не дрогнул при этом ни единым мускулом.
«Этот мальчик совершенно не похож на меня, — подумал Конрад, протягивая руку к сальной свече.
Пламя коротко дрогнуло под порывом сквозняка.
«И на Матильду он тоже больше не похож».
Свеча погасла.
В тёмном кабинете остались лишь тлеющие угли очага да мысль, от которой граф так и не смог избавиться до самого рассвета:
«Он похож на кого-то совершенно чужого… кого я в этой жизни никогда не знал».
Глава 22
Глава 22. Кадровая политика
I
Таверна «Святой Бруно» пахла точно так же, как и в тот день, когда за её стенами закрутилась уличная арифметика заговора.
Плотным, кисловатым пивным суслом.
Едким древесным дымом.
Варёным в огромных котлах жирным мясом.
И влажной, пропревшей от промозглого дождя шерстью бедняцких плащей.
Только в прошлый раз Марк Дерстен лежал в маслянистой грязи у её засаленного порога — с кровью во рту, сбитой скулой и тяжёлыми чужими пальцами, впившимися в горло.
Сегодня он переступил этот порог сам.
На своих ногах.
Без сопровождения взъерошенного Винсента.
Без молчаливого Гаррета.
Без замковой конной свиты.
Внутри заведения было полупусто и сумрачно. Двое пьяных посадских ремесленников сидели у дальнего, иссечённого ножами стола и вяло спорили вполголоса, надолго забывая слова на середине фразы. У закопчённого очага девка в полинялом сером платье мешала густую похлёбку длинной деревянной ложкой. Хозяин таверны привычно вытирал оловянные кружки грязной тряпкой и поднял глаза лишь тогда, когда тяжело скрипнула входная дверь.
Увидев на пороге барчука, трактирщик замер.
Он не бросился со всех ног и не поклонился сразу. Не потому, что проявлял дерзость или спесь — он просто элементарно растерялся, не понимая, как именно положено вести себя хозяину дешёвого заведения, когда младший сын графа входит под его крышу совершенно один, без охраны.