Моя прежняя жизнь закончилась визгом тормозов и ледяным ударом о грязный московский асфальт, когда мои пальцы в последний раз судорожно сжали стопку бумажных контурных карт. А проснулся я здесь. В мире, который сам по себе являлся лишь чистой, незаполненной, пахнущей порохом и суглинком картой.
«Дайте мне точку опоры, — провозгласил когда-то древний грек, — и я переверну Землю».
У меня не было точки опоры. На старте у меня был лишь Людолден — забытая Богом и королём дыра, захлёбывающаяся в осенней грязи, ржавчине и суевериях. Дыра, населённая людьми, которые ещё не догадывались, что совсем скоро они станут раскалённым ядром нового мирового порядка.
Меня зовут Марк Дерстен. И я пришёл в этот мир не для того, чтобы приспосабливаться к его хаосу. Я пришёл, чтобы переписать его геометрию.
Глава 1
Серый свет стоял в комнате так, будто не проникал снаружи сквозь узкое бойничное окно, а медленно и неохотно сочился прямо из пор пористых каменных стен.
Я долго не открывал глаза.
Не потому, что спал или находился без сознания. Просто любое, даже самое незначительное движение казалось заранее неправильным, разрушительным. Тело лежало слишком легко, слишком пусто, словно выпотрошенная изнутри оболочка. Что-то жёсткое, сбитое в колючие комья, въедалось в лопатки и поясницу сквозь тонкую дерюжную рубаху — не привычный пружинный матрас, а набитый перепревшей ржаной соломой и трухой тюфяк. Под шеей сбился плотный, тяжёлый валиком ком немытой овечьей шерсти.
В комнате пахло настолько густо, слоисто и тяжело, что к горлу непрерывно подступала сухая, кислая тошнота.
Горелый прогорклый жир.
Сырая, слежавшаяся шерсть.
Едкий дровяной дым, застоявшийся под потолком.
Старая моча из ночного горшка.
И вязкий, въевшийся в древесину и камень запах долго болевшего человеческого тела.
Я лежал не шевелясь и слушал чужое дыхание. Тихое. Слабое. С ровным, тонким свистом в глубине правого лёгкого — там явно копилась мокрота.
Это дыхание было не моим.
Мысль сформировалась в голове спокойно, суховато и без панического взрыва — как хладнокровный врачебный диагноз, который уже поставлен и не подлежит обжалованию.
Не моё.
Где-то наверху, за толщей перекрытий, с отвратительным скрипом повернулось тяжёлое сырое дерево. Позже долетел далёкий, эхом отражённый от каменных мешков двора лай своры легавых. Затем — ритмичный, тяжёлый удар железа о железо, глухо приглушённый саженными стенами донжона.
Я открыл глаза.
Сначала зрение отказывалось фокусироваться. Потолок был низким, подавляющим, пересечённым грубыми, едва оттёсанными брёвнами тёмного дуба. Между ними чернела многолетняя, жирная копоть. В неглубокой каменной нише у самой стены дрожал и копошился крошечный язычок огня — не электрический свет и даже не ровная парафиновая свеча, а сальный огарок в глиняной плошке, отбрасывающий копошащиеся, длинные тени.