Яркий, до рези в глазах, запах цветущих яблонь.

Холодный, резкий северный ветер, свистящий в ушах.

Шероховатая, влажная кора старого дерева под сбитыми пальцами.

Чей-то грубый, сорванный крик снизу, из глубин внутреннего двора:

— Слезай, дурень! Опять шкуру сорвёшь!

Предательский треск сухой ветки под правой пяткой.

Короткое, тошнотворное ощущение невесомости и свободного падения.

И страшный, глухой удар затылком обо что-то абсолютно неподатливое.

Корень. Выпирающий из земли дубовый корень.

И снова — темнота.

Я судорожно втянул воздух через нос.

И в этот миг обе памяти — тридцатипятилетнего московского историка Алексея и пятнадцатилетнего барчука — с размаху ударились друг о друга.

Взрослый мужчина, сбитый машиной на мокром перекрёстке, с проломленным затылком.

И худой, болезненный мальчик, свалившийся с дерева возле замковой стены.

Они не сменяли друг друга последовательно. Они существовали внутри моей головы одновременно, накладываясь чертёжными схемами одна на другую.

Тело охватил мелкий, неуправляемый озноб.

Нет. Нет, чёрт возьми, такого просто не бывает. Это кома. Это галлюцинация перед окончательной остановкой сердца.

Я попытался сесть. Рывком подтянул мышцы живота. Тело дёрнулось вперёд — и тут же бессильно рухнуло обратно на солому. Боль резко ударила под левые рёбра, прошила плечо и впилась в затылочную кость. Перед глазами вспыхнула слепящая белизна.

Я лежал, хватая ртом воздух, пахнущий салом и горелым дубом.

Это была не агония мозга. Не медицинский бред.

Я ощущал этот мир слишком подробно, слишком физиологично, чтобы он был фантазией.

Ледяной сквозняк, гуляющий вдоль пола и выстуживающий ноги.

Колючие, въедающиеся в кожу стебли ржи сквозь простыню.

Тошнотворный запах ночного горшка в углу комнаты.

Тяжесть и сухость собственного опухшего языка.

Тело было абсолютно настоящим.

Но оно было чужим.

И оно было смертельно слабым.

Я зажмурился. Паника поднималась из глубины живота тяжело, удушливо. Хотелось вскочить, выбить ногами эту трухлявую дубовую дверь, бежать куда глаза глядят, выскочить на асфальт, увидеть фонари, машины, куртки, хоть что-то знакомое и понятное!

Но вместо этого я беспомощно лежал в сыром каменном мешке, запертый в костях и жилах подростка, который только что едва не отправился на тот свет.

Снаружи снова грохнул тяжёлый молот. Глухо. Ритмично. Где-то далеко внизу, у подножия башни.

Потом за дверью тяжело скрипнул кованый засов.

Я вздрогнул всей кожей.

В комнату, сгорбившись под низким косяком, вошёл старик с глиняной глубокой миской в руках. Он двигался медленно, сильно приволакивая левую ногу — явно старый, неправильно сросшийся перелом в колене. Его серый суконный плащ был сплошь покрыт пятнами воска и въевшейся грязи. Под плащом угадывалась рубаха из грубой коричневой шерсти, лоснившаяся от жира на локтях.