Вода была сводяще ледяной, с выраженным привкусом сырой глины и железа. Я пил жадными, мелкими глотками, слушая, как вода стучит в пищеводе.

Она смотрела на меня так, словно боялась, что я растаю в её руках, как весенний снег.

— Что было-то?.. — спросил я, выдержав длинную паузу. Задавать вопросы нужно было предельно аккуратно, одними губами.

Гертруда истово перекрестилась на тёмный угол:

— Яблоня эта проклятая у старой стены… Чуть не погубила! Попёрся ведь, как дитё малое, за последними яблоками! Ветер такой стоял, сучья трещали, а ты всё лез… Ветка под тобой — хрясь! Ты вниз тормашками, да прямо затылком о корень старый… Ох, Марк, Марк…

Она снова гладила мою худую кисть большим пальцем.

— Я уж думала — всё, заберёт тебя Господь к матушке…

Я закрыл глаза. Не от усталости. Я просто физически не мог больше выдерживать её прямого, наполненного слепой любовью взгляда.

Она продолжала тихо говорить.

О детстве Марка.

О том, как он в четыре года чуть не сгорел от кори.

Как прятался от строгой воспитательницы в дымных замковых кухнях.

Как нашёл в снегу золотое кольцо графини и принёс ей в горсти.

Я лежал, слушал этот тихий, монотонный шорох её голоса и впервые с ужасающей чёткостью осознал: мальчик, чьи кости и жилы я сейчас занимал, был настоящим. Он не был персонажем исторической справки. Он жил, радовался, боялся строгих братьев, искал глупые яблоки на ветру и умер в один миг, сломав голову.

А теперь я лежал внутри его кожи, пользуясь его телом.

Тошнота подступила к горлу с новой силой.

Гертруда вдруг осеклась на полуслове. Замолчала.

Я разлепил веки.

Она смотрела на меня совершенно иначе. Внимательно. Очень внимательно.

Её выцветшие от возраста, слезливые глаза неожиданно стали острыми и цепкими, как у старой птицы.

— Другой ты стал, соколик… — тихо, с какой-то затаённой жутью произнесла она.

У меня внутри всё заледенело.

— Глаза… Глаза у тебя другие стали.

Она осторожно, едва касаясь, провела шершавым пальцем по моей щеке.

— Как у матушки твоей… когда она уже знала, что уходит, а сделать ничего не могла.

Я не ответил. Не смог вытолкнуть из горла ни звука. Страх был холодным, липким, удушливым. Она почувствовала. Не умом, не логикой — чутьём старой женщины, вырастившей этого ребёнка.

Я медленно отвернулся к каменной стене и закрыл глаза, имитируя крайнее изнеможение.

Гертруда тут же затихла. Лишь тяжело, со свистом вздохнула.

Потом я ощутил, как она бережно взяла мою сухую ладонь в свои и так и осталась сидеть на полу у кровати. Без движения.

Долго. Очень долго.

Я лежал, слушая её ровное дыхание, треск сальника и далёкую жизнь ночного замка.