— Отец уже пять лет подряд налоговые ведомости не трогает. И правильно делает — деревни хотя бы избы подправили.

— Семь, — поправил Освальд автоматически, не поднимая глаз. — Семь лет, господин Дитрих.

Конрад коротко кивнул:

— Семь.

III

Я медленно поднял глаза от своей похлёбки.

Факел на стене справа тихо трещал, исходя смоляными каплями и бросая неровные, пляшущие тени на суровые лица за столом.

Освальд держал свою оловянную кружку двумя пальцами — изящно, аккуратно, с привычной каллиграфической точностью. Арнольд ел быстро, размашисто, заглатывая мясо большими кусками. Дитрих, напротив, жевал медленно, чутко прислушиваясь к каждому слову вокруг.

Семь лет одинаковые налоги.

Семь лет безупречных отчётов.

Я перевёл спокойный, невинный взгляд на отца.

— А ты никогда не думал поднять налог, отец? — спросил я ровным, тихим голосом подростка, просто подхватывающего взрослую беседу. — Ну… как барон Кальт?

Конрад ответил моментально. Даже не задумавшись ни на секунду:

— Нет.

Он взял грубую суконную салфетку и медленно вытер пальцы:

— Крестьяне и вассалы должны чётко знать, чего им ждать от своего барона. Если сегодня один налог, завтра другой, а послезавтра третий — так правят только жадные дураки да временщики.

Кастелян Шонборн басовито и одобрительно хмыкнул:

— Верно выбито, господин граф.

Конрад слегка пожал широкими плечами:

— Если урожай выдался плохой — людям и без наших ведомостей тяжело выжить. А если хороший — зачем душить их лишней петлёй? Сам богаче не станешь, а врагов наживёшь.

Я понимающе кивнул.

Пауза за столом получилась короткой, естественной. Совершенно обычная бытовая пауза за вечерней трапезой, когда один предмет разговора исчерпан, а другой ещё не начался.

И именно в этот момент я произнёс — легко, невзначай, словно просто вспомнив проскользнувшую глупость:

— Тогда странно…

IV

Конрад медленно повернул ко мне голову:

— Что именно тебе странно, Марк?

Я неторопливо отломил небольшой кусочек ржаного хлеба и отправил его в рот:

— Да я сегодня у колодца от кухарок слышал… Бабы болтали, будто налог у нас уже подняли. На четверть вроде, против прошлой осени.

Тишина накрыла большой зал не сразу.

Сначала просто прервался на полуслове Арнольд, занёсший ложку над миской.

Затем Шонборн медленно, тяжело поднял свой единственный зрячий глаз от оловянной кружки.

Затем намертво замер Дитрих, так и не донеся хлеб до губ.

Только пламя в камине продолжало тихо гудеть да трещал смоляной факел на стене.

Конрад смотрел на меня. Без гнева. Без раздражения. Просто предельно внимательно — так смотрит старый вожак на молодого щенка, внезапно принёсшего в зубах странную кость.