Остались лишь грязные, ноздреватые островки серого льда у глухих каменных стен купеческих складов да под тяжелыми кузовами стоящих без движения телег — там, куда за весь короткий зимний день так и не пробилось скупое северное солнце. Между этими островками тянулась непролазная, глубокая каша из талой воды, лошадиного навоза, гнилой соломы и древесных опилок.

Я шёл от приходской школы медленно, бережно прижимая локоть к боку. Правое плечо и левое бедро после утренней каторги у Каллигана ныли тупо, глубоко и непрерывно — ровно так, как выли мышцы каждый раз после двух часов работы с утяжелённым дубовым мечом.

Рыночная площадь, зажатая между ратушей и мрачным фасадом церкви Святого Иакова, жила своим привычным, многоголосым и хаотичным шумом.

Скрипели на поворотах несмазанные дубовые колёса крестьянских возов.

Две бабы в засаленных суконных плащ-палатках наперебой и со звонкой бранью спорили с торговцем из-за куска заплесневелого голландского сыра.

У самой церковной стены мальчишка лет восьми — босой, несмотря на оттепель, в рваном кожухе не по размеру — судорожно удерживал обеими руками плетёную корзину с живыми, зашибленными курами. Одна из птиц истошно вырывалась, хлопая засаленными крыльями прямо ему по лицу, а мальчишка тише воды ругался сквозь сжатые зубы, испуганно косясь на матушку, торговавшую неподалёку сушёной грибной стружкой.

Из распахнутых дверей городской пекарни густыми волнами валил пьянящий, тёплый дух свежевыпеченного ржаного хлеба и горелой соломы.

Раньше — в первые недели после своего пробуждения в этом мире — я проходил через этот рынок быстрым шагом, уткнув подбородок в воротник и почти не глядя по сторонам. То незнакомое, дикое средневековье оглушало меня своей грязью и вонью.

Сегодня я остановился.

Мой разум, переключившийся после вчерашних открытий в режим въедливого аудитора, требовал физической проверки абстрактных цифр.

У северной стороны площади стояла глубокая телега, загруженная доверху пузатыми пеньковыми мешками с яровой рожью. Рядом на двух чурбанах покоился навес из грубого, промасленного полотна, под которым на низком дубовом столике выстроились бронзовые и чугунные гири, запятнанные зелёным окислом.

Торговец зерном оказался мужчиной немолодым — с тяжёлым, иссечённым ветром лицом, широким красным носом, заплывшими глазами и седой, колючей щетиной на массивном подбородке. В этот момент он как раз с усилием затягивал горловину очередного мешка прочной бечевой.

Я подошёл ближе, шагая по хлюпающей грязи.

Торговец поднял голову, заметил моё серое сукно, суконную сумку с восковыми табличками и мгновенно выпрямился.