Всю дорогу он меня успокаивал. Сам он держался с той самой, непоколебимой, почти царственной уверенностью, которая, казалось, была его второй натурой. Он рассказывал мне забавные истории из жизни столичных аристократов, комментировал виды за окном, стараясь отвлечь меня. Но мои мысли, как предатели, снова и снова возвращались к тому, что ждало меня впереди. Я сжимала руки в замок, чтобы они не дрожали, и смотрела в окно, не видя по-настоящему ни сверкающих сугробов, ни пролетающих мимо деревень.

Когда карета наконец свернула с главной дороги и покатила по знакомой, ухоженной аллее, ведущей к особняку, у меня перехватило дыхание. Вот он. Мой кошмар. Мое прошлое. Он выглядел еще более огромным и неприступным под белой снежной шапкой.

Карета плавно остановилась у парадного входа. Я отодвинула тяжелую бархатную штору и выглянула в окно. Сердце бешено колотилось. Двери особняка медленно открылись, и на пороге показался тот самый чопорный дворецкий, что когда-то с таким презрением наблюдал за моими унижениями. Его лицо, обычно бесстрастное, выражало легкую, но явную озадаченность. Видимо, визит отрекшегося наследника Рейнольдсов в компаний беглой дочери не значился в его расписании.

Он чопорно открыл дверцу кареты. Первым на морозный воздух вышел Кай. Он выпрямился во весь свой рост, и в его позе, в каждом движении читалась такая уверенная сила, что дворецкий невольно вытянулся еще больше. Кай повернулся и подал мне руку. Я сделала глубокий вдох, постаралась успокоить дрожь в коленях и, опираясь на его руку, шагнула на утоптанный снег. Я шла с высоко поднятой головой, глядя прямо перед собой, хотя периферическим зрением видела, как в окнах мелькают испуганные лица служанок.

Родственники нас, разумеется, не встретили. Нас проводили в ту самую огромную, холодную гостиную, где когда-то объявили о моей помолвке. Воздух здесь, казалось, не двигался годами, сохраняя запах дорогой полировки и скрытой жестокости.

Мы прождали минут десять. Наконец, дверь распахнулась, и вошли они. Герцог Ленстер, мой «отец», с тем же гранитным, недовольным лицом. И герцогиня, моя «мать», – худая, изящная, с лицом, вырезанным из льда. Ее глаза, такие же зеленые, как мои, упали на меня, и в них вспыхнуло такое чистое, незамутненное негодование, что мне стало физически холодно.

- Вайда, – произнесла она, и это звучало как приговор. – Ты осмелилась вернуться? И в таком… обществе? – Ее взгляд скользнул по Каю с плохо скрываемым презрением.

- Герцогиня, Герцог, – Кай сделал легкий, почти небрежный поклон, но его голос звучал сталью. – Позвольте представиться. Лорд Кай Рейнольдс.