— Некоторые, молодой человек, это мягко сказано.

За иллюминатором уже светлело по-настоящему. Аяччо лежал на рейде спокойно, бело-желто, с домами, поднимающимися от бухты, с горами вдали, с той южной ясностью, когда все как будто вымыто за ночь и выставлено на солнце без лишних теней.

Дан сел наконец за стол.

Посмотрел на них.

И поймал себя на том, что улыбается как дурак.

Не потому, что еда. Хотя еда — это серьезно, тут шутки в сторону. А потому, что это было оно. То самое, о чем люди любят трепаться слишком высокими словами и обычно все портят. А тут ничего говорить не надо. Просто пятеро его девчонок проснулись раньше, что само по себе природное явление редкое, почти как комета, и приготовили ему завтрак. Каждая — свое. Не напоказ. Не ради эффекта. Просто потому что он их, а они его.

Семья.

Странная? Да пожалуйста.

Неправильная на чей-то вкус? Тем лучше.

Зато живая.

Зато теплая.

Зато его.

Он взял сырник, отломил кусок, потом потянулся к лепешке, потом к блинчику, потом получил легкий шлепок по руке от Оли.

— По очереди.

— Я стараюсь охватить мир целиком.

— Начни с тарелки, завоеватель.

— Я уже понял, — сказал Дан. — Меня здесь любят и контролируют.

— В такой последовательности, — кивнула Лена.

— Нет, — сказала Наташа. — Одновременно.

— Это даже лучше, — признал Дан и принялся есть уже как положено, с чувством, с толком, с благодарностью и без фальшивой скромности, потому что скромность перед таким завтраком была бы просто хамством.

Пока яхта тихо покачивалась на утренней воде, а Корсика ждала их на берегу, Дан ел и думал, что если жизнь и дальше будет подкидывать ему такие утра, то он, пожалуй, не возражает стать очень великим человеком. Только чтоб обязательно с этими пятью рядом. А иначе какой смысл.

* * *

Когда первая волна голода была побеждена, а вторая уже превращена в уважительную дружбу, разговор сам собой перетек к острову.

Девчонки сидели вокруг стола, растянув удовольствие. Море тихо плескало в борта, солнце подбиралось выше, Аяччо жил своим утренним курортно-портовым ритмом, а Дан, откинувшись на спинку сиденья с чашкой кофе, смотрел на берег и явно собирался что-то рассказывать.

Они это уже знали по его лицу.

Если у него делался вот такой прищур — чуть лукавый, чуть внимательный, — значит, сейчас будет либо история, либо лекция, либо лекция, замаскированная под историю. А поскольку Дан умел рассказывать так, что даже про налоговую реформу кто-нибудь заслушался бы, никто не возражал.

— Ну? — спросила Маша. — Наш ходячий учебник, давай.

— Я не учебник, — возмутился Дан. — Я красивее.