день заканчивался. Пакеты тихо шуршат, солнце уже ниже, воздух теплый, вязкий,

летний.

Лена открывает багажник, аккуратно складывает наши покупки, потом обходит машину и,

прежде чем сесть за руль, смотрит на меня внимательно, прищурившись, как она всегда

делает, когда чувствует — я что-то недоговариваю.

А я просто над словами ее думаю. Много думаю.

И ведь она права…

— Ты сегодня какая-то… — она ищет слово, — не просто уставшая.

Я опираюсь бедром о машину, чувствуя горячий металл через тонкую ткань платья.

— Мы с Данияром разводимся, — говорю спокойно, почти ровно. — Его помощница

призналась ему в любви и попросила отпустить его. Вот я и не стала держать.

Я говорю это без драматической паузы. Без надрыва. Я столько раз прокручивала эти

слова в голове, что они давно потеряли остроту. Осталась только тяжесть.

— Давно к этому шло, — говорит она наконец. — Ты выглядишь так, будто уже все решила.

— Я решила давно. Просто теперь он… согласился.

Я усмехаюсь уголком губ.

— Он пообещал, что через месяц даст мне развод.

— Через месяц, — повторяет она. — И почему не сейчас?

Я вздыхаю, открываю дверцу машины, сажусь, но отвечаю не сразу. Смотрю, как Лена

заводит двигатель, как плавно трогается с места и выруливает с парковки.

— Потому что сейчас у него предвыборная кампания, — говорю я наконец. — Потому что он

слишком публичный человек, чтобы позволить себе развод в любое время.

Лена бросает на меня быстрый взгляд.

— Напомни-ка мне, кем именно сейчас работает твой муж, — мягко просит она, хотя

прекрасно знает ответ.

— Данияр баллотируется в городской совет, — говорю я. — Формально — как независимый

кандидат, по факту — его уже давно проталкивают выше. Он лицо. Он образ. Он

«примерный семьянин с безупречной репутацией».

Я усмехаюсь — на этот раз горько.

— Развод сейчас — это минус к рейтингу, куча вопросов, сплетен и жалость. Или,

наоборот, грязь. А он этого не может себе позволить.

— Значит, ты снова ждешь, — тихо говорит Лена.

— Я жду не ради него, — отвечаю сразу. — Я жду, потому что устала воевать. Потому что

мне проще дать этому месяцу пройти, чем снова ругаться.

Мы едем какое-то время молча. Город за окном живет своей жизнью: люди спешат,

смеются, спорят, кто-то целуется на остановке, кто-то ругается по телефону. Все

такое обычное, и от этого немного больно.

— Знаешь, — говорит Лена вдруг, не глядя на меня, — мы с мужем после трагедии тоже

были на грани.

Я поворачиваюсь к ней.

— Я знаю.

— Нет, — она качает головой. — Ты знаешь только результат. А не то, как это было.

Она замолкает, словно собираясь с мыслями.