так долго хоронила.

— Не надо… — выдыхаю. — Не надо признаний.

Он усмехается у самого моего виска — звук низкий, вибрирующий.

— Не хочешь признаний — не будет, — шепчет он. — Я просто хочу тебя. Здесь. Сейчас.

И в этом «сейчас» — вся его упрямость, вся его злость, вся тоска, которую он так

долго держал в себе.

Он ведет меня к кровати почти без слов. Не тащит — направляет. И я, черт возьми,

следую этому порыву.

Его рука на моей пояснице твердая, неоспоримая.

В спальне пахнет им — древесным одеколоном, чистым бельем, чем-то глубоким и мужским.

Он останавливается перед кроватью, и его взгляд уже почти темный, почти черный.

Когда он укладывает меня на постель, его дыхание сбивается — резко, неровно, и он

снова меня целует.

В губы.

В скулы.

В шею.

Спускается к ключице, медленно меня раздевая, заставляя гореть все тело и отвечать

ему взаимностью.

Чертовой взаимностью!

— Черт… — бормочет он, проводя ладонью по волосам. — У меня нет с собой защиты…

Он замолкает и смотрит на меня голодным взглядом. И во взгляде этом читается…

ревность…

— После тебя у меня никого не было, — говорит он тихо, но так жестко, что я верю.

— Что, даже с помощницей? — не удерживаюсь от колкости.

— С ней — тем более. Я больше ни с кем и никогда…

Он ждет ответа. Я вижу это — ему это важно. До боли. До безумия.

Я сглатываю.

— У меня тоже… — шепчу честно, глядя прямо в его глаза. — Никого и никогда.

Что-то в его лице меняется — напряжение в скулах смягчается, взгляд теряет остроту.

Словно ему в самом деле было важно это услышать.

Его пальцы медленно скользят по моему плечу, раздвигая ткань блузки, и каждое его

прикосновение — это вопрос и ответ одновременно.

Дальше все происходит в странном, нарушенном времени — быстро и бесконечно медленно.

Каждый вздох, каждый шепот, каждое движение отпечатывается во мне, как раскаленное

клеймо.

Это не нежность — это жажда.

Не осторожность, а самое настоящее отчаяние и безумие!

Мы срываем с друг друга не только одежду, но и все эти месяцы одиночества, все ночи,

проведенные в пустых постелях, все слова, которые не были сказаны…

Данияр настойчив, почти жесток в своей требовательности — будто боится, что если

ослабит хватку, я снова стану сном, воспоминанием...

А я позволяю — нет, я требую этого. Потому что устала быть сильной. Потому что в эту

ночь хочу чувствовать только его — вес его тела, жар его кожи, ритм его сердца,

бьющегося в унисон с моим.

Мы тонем друг в друге — в сплетении дыхания, в шепоте имен, в знакомых движениях,

которые тело помнит лучше, чем разум. Он находит те места, что знал когда-то, и я