что смеются все вокруг.

— Осторожно! — кричу я.

— Я осторожен, не волнуйся.

— А я волнуюсь, — хмурюсь я.

— Так, переживательная мама, — слышу я голос тети Лены, — пойдем, развеемся.

Тетя Лена утаскивает меня на веранду, чтобы я хотя бы ненадолго расслабилась.

— Я же говорила, — говорит она, облокачиваясь рядом.

— Что именно?

— Что вы справитесь. Вам нужно было пройти через тот ад.

Я смотрю на двор. На Данияра, который сидит на траве, а Василиса что-то увлеченно ему

объясняет, размахивая руками.

— Да, мы вроде справились… Но я все равно слегка эмоционирую, как ты заметила… Но

Данияр все сглаживает, и моя тревога снова уходит.

— Это нормальная практика, когда мужчина отвечает за эмоциональную устойчивость

семьи. Это называется взрослеть вместе, — мягко говорит Лена. — Не все умеют, а вы —

да. А родители вообще жуть как рады, что вы снова помирились. Мамка твоя счастлива

до небес.

— Ага, я видела, как она украдкой плакала, — улыбаюсь. — Они в Данияре души не чают.

— Ну, неплохой же он мужик. Глядишь, без развода бы и не научились ценить друг друга…

Вечер медленно опускается на дом. Гости устают, дети расходятся по домам, подарки

разобраны, дома остались только родные. За столом шутят:

— Ну что, когда за вторым?

Я смеюсь и не успеваю ответить, как за меня отвечает Данияр:

— Это решать только Юле.

Муж подходит ко мне, обнимает сзади, кладет подбородок мне на плечо, прекрасно зная,

что этот выбор только за мной.

Шум в доме постепенно стихает.

Шаги редеют, смех растворяется в коридорах, двери закрываются одна за другой. Все

желают друг другу спокойной ночи. Я провожаю гостей взглядом, собираю последние

тарелки со стола и чувствую приятную усталость.

Василиса зевает, трет глаза, но держится до последнего, будто боится пропустить

что-то важное, но Данияр все равно подхватывает ее на руки, несет наверх и

укладывает спать. Из нас двоих это делает он — почти всегда.

Очень скоро мы остаемся одни и поднимаемся в нашу спальню. Данияр зашторивает окна —

привычным, уверенным движением отсекая весь внешний мир. В комнате становится темно

и спокойно. Мы ложимся рядом, без слов, просто тянемся друг к другу и переплетаемся

телами.

Его ладонь ложится мне на спину. Я утыкаюсь лбом ему в грудь и слышу его дыхание —

ровное, глубокое.

— Я сегодня весь день о ней думал.

Я замираю.

Он не уточняет, о ком. И не нужно.

— Она бы радовалась вместе с Василиской, — продолжает он. — Бегала бы вместе с ними.

Наверняка спорила бы с Василисой за торт.

Голос у него спокойный, без надрыва, но в этом чертовом спокойствии — такая глубина,

что у меня перехватывает дыхание.