Эти три печати сводили его с ума, а его мука и моя навязчивая иллюзия, подпитываемая надеждой, что я могу с этим что-то сделать, что-то кроме как ухудшить его состояние, толкали меня к нему.

Пытаясь успокоиться, я твердила себе, что дело только в печатях, вспоминала, как спокойно мне стало спать, когда я вынесла печати из дома, но почему-то приходилось едва ли не ежедневно приводить себе одни и те же аргументы, и все равно они мало влияли на чувства.

Я уже и сама не знала, на кого злилась больше, на этого болвана или на себя, за то, что никак не удавалось подобрать подходящих слов для самой себя, они совершенно не тушили пожар внутри. Просто, ничего не значащий звук, ни на что не влияющие формулировки. Удивительно, как мало значат слова, когда на них так надеешься.

Спящий Алекс рвано, со свистом вдохнул и, прогнувшись в лопатках, застыл. Дернувшись, я подлетела к нему. Ледяная кожа была вся в поту, а само он каменный, словно тетивой натянутый. Прижавшись к его щеке, я потерлась об него головой, устраиваясь на подушке рядом с ним и клювом перебирая у виска пряди спутанных влажных волос.

Тихо выдохнув сквозь сжатые зубы, он медленно расслабился. Пригревшись между его плечом и шеей, я заснула вместе с ним, и мы проспали до утра. Удивленный слуга, давно застающий своего господина не спящим даже самым ранним утром, разбудил меня своим появлением. К счастью, мальчишке хватило ума не будить короля, а мне хватило времени убраться оттуда, до того как головная боль местных народов проснется.

Увидела я его в обед, еще более хмурым, чем обычно, я думала, он выспится и подобреет, но тот зыркал на всех так, словно кто-то из присутствующих перед ним провинился и совершенно не интересовался тем, что обсуждалось за столом советов, а проблема там зрела серьезная: нанесенное оскорбление задело будущего короля кабанов, дряхлый отец доживал свои дни и вероятно, присланная туша разодранной белой волчицы не его идея. Пока Алекс крутил в пальцах черное перо, советники пытались решить, что с этим делать.

Я грела уши на подоконнике за витражным стеклом, пока не заметила на стоящем у окна, круглом столике, рядом с подсвечником горсть клюквы. Во рту набежала слюна. Клюкву я обожала всегда, в любом виде. Память услужливо подбросила мне воспоминания Влады, та тоже любила клюкву. Интересно говорить о самой себе в третьем лице это нормально?

Пока я задавалась риторическими вопросами, клюква исчезла, а я, опомнившись, обернулась и уткнулась в Алекса, смотрящего на меня глазами, в которых подтвердилась догадка.