22
Почему-то из-за этой ошибки мне стало так смешно, что я заливалась смехом до тех пор, пока под громкий гул смеющихся ворон, не задала себе очевидный вопрос: Что тут смешного?
Искренний ответ пришел изнутри, но я, торгуясь с совестью и репутацией за то, кто же виноват в том, что случилось, отмахнулась от него. Я попыталась приписать себя на порогах дома и себя истязавшую мужика Владе, но стоило мне попытаться это сделать, как собственное трусливое лукавство вызвало такое внутреннее презрение, что продержался этот хлипкий самообман едва ли несколько минут.
Почти сразу я переключилась на благородные попытки отругать себя за несдержанность и жестокость, но линчевать себя не вышло, потому что приходилось сдерживаться, чтоб не вернуться и не закончить начатое. Руки чесались настолько, что, схватив первую попавшуюся грязную тряпку, я бросилась к ручью, чтобы его ледяная вода остудила мою на затухающую ярость и заняла руки.
В воду я едва не свалилась, отбив коленки, и с остервенением, принялась тереть тряпку, словно бы вместе с грязью на тряпке я сотру свои «заслуги». Влада бы так и сделала, она бы вернулась и закончила начатое. Я завидовала ее злой свободе, пока не вспомнила, что случилось за мгновение до того, как я утратила контроль.
Вместе с ошеломляющей яростью, я почувствовала искренность и Владу…не где-то вдали, а в себе. Что-то важное, вечно не достающее, зябкой пустотой сквозящее в груди, вернулось на свое место, и сквозная пробоина затянулась. Я вернула себе себя.
Это странное переживание, от которого меня отвлек визг женщины в деревне, вернулось ко мне с новой силой, и я едва не задохнулась. Выронив тряпку из рук, плюхнулась на пятки, чувствуя, как ледяная вода пропитывает ткань шорт, а меня затапливает восторг и пронзительная горечь утраты, с которой я жила всю свою жизнь.
Кости и тело, стали плотнее, кровь по венам побежала быстрее, и я почувствовала себя по-настоящему живой. Между мной и чувствами, какими бы «неправильными» они ни были, больше не было сомнений. Это как почувствовать ноги, которые давно отнялись.
Даже тень неловкости за то, что я натворила в деревне, не смутила меня. Я натворила. Ни она, ни мы. Я. Чувство вины впервые не согнуло плечи. Мне вдруг стало не жаль, и не стыдно. Я едва не отправила ворон обратно, пришлось все же призвать приобретенный налет цивилизованности, чтобы остановиться, но усидеть на месте уже не представлялось возможным, вместо крови по венам побежал огонь и, вскочив на ноги, я понеслась куда глаза глядят.
Куцые лапти свалились с ног, я готовилась к тому, что вот-вот что-то вопьется мне в ноги, но ничего не происходило, и я неслась дальше, множеством черных крыльев рассекая воздух. Вскоре ко мне присоединились облепленные воронами волки. Пернатые совсем ошалели и катались теперь на волках, поняв, что те не тронут. Мне было смешно без причины.