Отвернувшись, я поколупала кору ногтями, засадила под ноготь занозу, но быстро вытащила ту. Господи, это печать. Это еще одна печать. Меня передернул озноб и стало почему-то холодно, не знаю, почему я не чувствовала холода раньше, но сейчас меня колотило с каждым мгновением все сильнее.
Заметив небольшую капельку смолы, я сколупнула ту и недолго думая отправила в рот. Терпкий вкус растекся по языку, прогоняя тревожный озноб и повернувшись к дереву лицом, я раскинула руки словно крылья и оттолкнувшись от корня ногами, упала в воду.
Теплая вода, небольшая глубина и корни, словно сетка, спружинили подо мной. Перевернувшись на живот, я поплыла в сторону печати, которая блестела под водой, отражая солнечные лучи. По мере приближения к ней мне все меньше хотелось выныривать из воды, хотя я могла бы встать и дойти до нее, но извиваясь словно змея, я приближалась к ней, прижимаясь к дну высыхающего озера и чувствуя исходящую от нее пульсацию, отзывавшуюся во мне незнакомым ритмом.
Она была похожа на все остальные печати, такая же крупная и тяжелая, также оплетена корнями, только кроме корней ничего на ней не было, пока подплыв поближе, я не заметила золотистый камушек, оказавшийся глазом змеи, чья голова едва заметно проступала сквозь корни.
Камень в глазу змеи сиял так ярко, словно светился изнутри, и непонятно было, корнями оплетена печать или это все бесконечный змеиный хвост, слившийся с корнями в единое целое, и ни тому ни другому не было ни конца, ни начала.
Не знаю, почему я медлила, предчувствие теснило заканчивающийся в груди кислород, но золотой глаз змеи тянул меня к себе сильнее магнита, коснувшись которого тело прошиб сильнейший импульс, заставивший сжаться и распахнуть не свои глаза.
12
Сквозь тишину прорвался едва различимый стук копыт, шаманский бубен и заполошно бьющееся сердце, но не они разбудили лес, заставив открыться множество старых глаз, а песня-вой.
Сквозь тишину, какая бывает только в зимнем лесу, мчался серый, с ног до головы замотанный в тряпье всадник. Загнанный конь, вяз в глубоких сугробах, шумно всхрапывал, но из раза в раз упрямо выбирался из снежной ловушки, снова набирая скорость. Ни ветра, ни метели, все замерло и, затаив дыхание, прислушивается к потревожившим покой.
Вскинув руку к лицу, всадник поднес к губам крошечный варган, и запел голосами тех, кто давно уже мертв. Звук прорастал в костях и заполнял пространство, делая его плотным и напряженным, как загнанный в угол зверь. Это был голос метала, познавшего горечь и боль, познакомившегося с кровью и потерей.