Занеся лестницу в дом, я прислонила ту к чердаку и поднялась на две ступеньки вверх. Внутренности сдавило и мне резко подурнело. Я спустилась вниз. Нужно было забираться туда, когда хотя бы кто-то из волков вернулся бы с охоты, а не лезть туда в одиночку. К моей белой пряди скоро прибавится еще пучок седых волос. Я вышла из дома. Хотелось бы еще и из леса, но, увы.

Я не знаю, о чем я думала, запихивая печати на свой чердак, по сути, рядом со своей кроватью, стоило бы изначально задуматься над тем, что плохая идея их там хранить, но чего я не могла предположить, что наспех закинутые на чердак печати, будут стоять ровным рядком, за печью, над моей кроватью. Последняя, черная печать, которую я точно вчера оставила не так уж далеко от края, заняла свое место в этом ряду и стояла, примерно на уровне моей груди, вторая от первой, если смотреть справа налево.

Тряпка, в которую я закутала печать, размотанная тянулась от края до самой печати, занявшей место, на которое я ее точно не ставила. Все они стояли по одной линии, на равном расстоянии друг от друга. На голове зашевелились волосы и так как никого из волков рядом не было, пообниматься было не с кем, я решила не откладывать свои планы сходить до вечного дерева и прихватив теплый тулуп, который мне был великоват, направилась к озеру.

Можно было бы не брать одежду, день обещал быть жарким, но меня немного передергивало и очень хотелось во что-нибудь закутаться или спрятаться. Этот здоровенный, явно мужской тулуп, с блестящими золотыми пуговицами (очевидно, ставшими причиной его воровства) почему-то всегда был теплым, как будто я его с батареи снимала.

Кутаясь в тулуп, я шла по лесу босиком. В целом, после моей глупости с печатями удивляться уже нечему. Был бы рядом Влад, сказал бы, что я дура. Я бы ему сказала, что он кретин и еще врезала бы ему. Очень вообще хотелось врезать кому-нибудь. В идеале ему. Остановившись и прикрыв глаза, я представила, как луплю это махину по физиономии, а он уворачивается. Аж прям на душе приятно стало.

Вообще, когда мы съехались, да еще и до этого, мы постоянно дрались. Конечно, ему мои удары, что комариные укусы, но если он меня очень сильно выбешивал, я могла и укусить, вот это ему было больно, а по-другому ничем не проймешь. Он всю жизнь занимался самбо, и что спина, что руки, у него каменные были, только себе запястья отбивать.

Мне нравилось с ним драться. Иногда потасовка начиналась прям с порога. Как только он домой заходил, я не знаю, что это было за помешательство, но я его ждала, когда он придет и у меня руки чесались. Как он мне не врезал ни разу, так чтобы это было действительно больно, не знаю, но мы дрались, первый год особенно много. Он постоянно ходил покусанный. Даже посуду били. Правда, не свою, а соседскую. Мы в общаге комнату снимали, и Влад потом ходил, извинялся и разбитое докупал. Не знаю, что о нас там люди думали, но я на нервной почве убиралась каждый день и перемывала все поверхности, в общих помещениях в том числе, поэтому они помалкивали, потому что так чисто в там не было никогда.