— Хм… Гражданская война? — поинтересовался Сниман, ожесточённо скребя пятернёй густую бороду.

— Она там никогда не прекращалась, — бесстрастно отозвался адъютант, — если так вообще можно назвать бесконечную грызню феодалов за территории.

— А что Россия? — остро глянул на него командующий.

* * *

— Россия и Самодержавие есть вещи неразрывные, Вячеслав Константинович! — вещал Николай, проникновенно глядя на министра МВД и шефа жандармов Плеве, назначенного недавно на место покойного Сипягина[i]. Большие, необыкновенно красивые глаза Его Величества смотрят прямо в душу министру, будто глаза святого с иконы старинного письма — строго и вопрошающе.

— Это догмат, который не подлежит не только пересмотру, но и обсуждению, — продолжил император после короткой, но очень драматической паузы, — это символ Веры! Политические организации, ставящие вопросы о Конституции, правах и свободах, создании Государственной Думы — от Лукавого!

— Кто говорит, что Россия переросла форму существующего строя, что Россия стремится к правовому строю на основе гражданских свобод — лжецы! — выдохнул император, Государственный Совет с видимым участием видимого элемента в нём, это начало нашего конца, конца России! Я никогда и ни в коем случае не соглашусь на представительный образ правления, ибо считаю его вредным для вверенного мне Богом народа[ii].

— Вынужденная…

Выделил монарх голосом.

— … уступка, принятая под давлением наших лукавых европейских союзников — временна! Россия сосредотачивается, и как только подготовка будет завершена, Мы найдём повод разогнать Думу! Мертворожденное детище противоестественного союза наших либералов и европейских масонов упокоится на политическом погосте с осиновым колом в прогнившей от рождения груди!

— Переосмысление традиционных ценностей выбросит Россию в пучину революционного безумия, Ваше Величество, — как можно более проникновенно сказал министр, — и мы должны остановить это любой ценой!

— Вы меня понимаете, Вячеслав Константинович, — глаза императора увлажнились, — Мы пытались объединить общество перед лицом внешнего Врага, сделав значительный уступки оппозиции, но оппозиция не оценила нашей жертвы! Этот вечно голодный монстр требует ещё и ещё, не удовлетворяясь благоволением монарха, превыше которого только Бог!

— Ответственностью своей перед Богом и совестью, я несравненно более ограничен во власти, чем президент Французской республики, — горячо говорил император, — оппозиция же не ограничена ничем, являясь наихудшим образцом беззаконной диктатуры. Отбросьте сомнения! Моя воля — воля царская, остановить оппозицию любой ценой — непреклонна! Пусть установится, как было встарь, отеческое единение между Царём и всей Русью, отвечающее самобытным русским началам!