– Ну что ж, – обрадовался председатель, – прекрасно. Так вы потихоньку поезжайте прямо по дороге до околицы, подождите чуточку, а я поспешу и быстро нагоню вас.

Дом Залыгина действительно находился совсем близко, и Софи не пришлось слишком долго ждать появления из-за леса хозяина и его собаки, лай которой она услышала чуть загодя. Это был крепкое двухэтажное здание, старое и надежное, окруженное сзади сараями и прочими мелкими строениями. Не было ни мраморных львов, ни белых колонн – видимо у покойного Степана Матвеевича, построившего когда-то этот дом, не имелось особой потребности в таких атрибутах. Сквер, окружавший дом, тоже не содержал каких-либо романтических идей вроде беседок и скамеек в укромных уголках, искусственных прудов с лилиями или петлистых аллей с нависшими кленами, а отдан был больше природному естеству. Скорее всего он был предназначен для того, чтобы отделять хозяйский дом от крестьянских изб, впрочем, тоже крепких, как справедливо заметила некоторое время назад мать Софи, знававшая старшего Залыгина-отца. Внутри дома Софи не обнаружила особых признаков роскоши или каких-либо дешевых украшений за исключением прескверных картин с изображением лесных животных, а также висящих по стенам мерзких шкур – кабана и медведя. По всей видимости некоторое время назад этих сомнительных произведений искусства было гораздо больше; часть поснимали, ибо на стенах просматривались более яркие квадратные и прямоугольные пятна – не выцветшие части на фоне потускневших обоев. Все остальное, что было в гостиной, куда привел Софи хозяин, имело какое-то значение, выполняло некую определенную функцию. Прислуживали двое – мужик и баба. Оба в простых крестьянских платьях – к особой одежде для прислуживания в доме, по-видимому, никто не был приучен, и хозяин этого не требовал, а может даже не любил и не признавал.

– Прошу откушать, – пригласил хозяин дома и протянул руку в сторону поспешно накрытого стола.

К чаю были принесены хлеб, масло и несколько кусков сыру. Какие-то сладости лежали на блюде, но их было мало, и гостья к ним не притронулась. За чаем Софи немного рассказала о себе, а председатель поведал свою грустную историю. Он оказался бездетным, но в прошлом женатым чиновником – теперь уж бывшим. Нынче же ненавистный ему вицмундир валялся где-то в чулане. Служба в городе не давалась легко, ибо, со слов председателя, сослуживцы оказались проворными и нахальными, не гнушаясь ничем, шли упорно по служебной лестнице вверх, не давая возможности Трифону Степановичу продвигаться по службе нормальным человеческим путем. Вдобавок тогдашняя супруга Трифона Степановича изменила ему с каким-то то ли скульптором, то ли художником. Обиженный чиновник и обманутый муж решился бросить все, избитый в кровь двумя этими несчастиями – смертью отца и разводом. Городской жизнью он насытился и теперь вот искал спасения в родовом колхозном гнезде, которое получил в наследство от отца. Здесь не было начальников и коллег-карьеристов; здесь он сам себе был начальник и хозяин. Здесь у него возродилось чувство некого патриотизма по отношению к земле, к народу, к их нравам и привычкам. Стал он презрительным ко многим вещам, оставленным в той городской жизни.