— А барон? — спросил я. — Старший Майдель не из тех, кого легко убедить. Может попытаться объявить о помолвке до отъезда сына, чтобы он точно не соскочил с крючка.

Графиня позволила себе улыбку. Тонкую, острую, как лезвие штихеля.

— На днях Антон Яковлевич имел неудовольствие принимать меня в своём доме. Я объяснила ему, что если он продолжит давить на Эдуарда, я перепишу завещание. Эдуард лишится наследства, которое я ему отписала. А оно, поверьте, значительное.

Она сделала паузу, словно вспоминая, как скривилась физиономия старшего Майделя, которого она явно не жаловала.

— Вы бы видели его лицо, Александр Васильевич. Побагровел, как варёная свёкла. Открыл рот, потом закрыл. Потом снова открыл. Потом понял, что слова тут бессильны, и закрыл окончательно. Антон Яковлевич — человек неприятный, но считать умеет хорошо. И он посчитал.

Я мысленно снял шляпу. Двухходовая комбинация, достойная шахматного гроссмейстера. Первый ход — убрать жениха из Петербурга на полгода. Второй — лишить его отца финансового рычага. Элегантно, бескровно, в рамках приличий.

— Так что помолвка откладывается до возвращения Эдуарда из командировки, — графиня откинулась в кресле, постукивая пальцами по набалдашнику своей трости. — Формулировка устраивает все стороны. Антон сохраняет лицо, Самойловы не оскорблены, Эдуард получает свободу. Временную, но свободу.

— А за эти месяцы многое может измениться, — добавил я.

— Именно, — кивнула графиня. — Кстати, помните девушку, о которой я вам рассказывала? Настенька?

— Конечно. Ваша фаворитка. Тихая, домашняя, любит лошадей, — вспомнил я.

— Она самая. Я устроила их знакомство, но нужно время, чтобы молодёжь всё взвесила. Пусть Эдуард сначала съездит в Китай, повзрослеет, увидит мир. А когда вернётся… Настенька приглашена на официальные мероприятия Двора. У них будет время познакомиться поближе.

Графиня допила чай и поднялась, что было знаком завершения аудиенции. Я тоже покинул кресло.

Она проводила меня до дверей гостиной. У порога остановилась и произнесла — негромко, но с той весомостью, которая была её фирменным стилем:

— И позаботьтесь об Алле Михайловне, Александр Васильевич. Ведь я выиграла не только время Эдуарду, но и вам.

Старуха улыбнулась так хитро, что, казалось, в следующий миг подмигнёт мне.

— Почему вы мне помогаете? — прямо спросил я.

— Потому что вы мне нравитесь, молодой Фаберже. Вы из купеческого сословия, но достоинства и благородства в вас больше, чем в ином потомственном аристократе. И сейчас самый удачный момент, чтобы перейти из одной лиги в другую.