Первой забила тревогу мать.

Лидия Павловна пришла в мастерскую в четверг после обеда — принесла эскизы для яйца Дяди Кости, над которым потихоньку работала в свободное время. Отец сидел за верстаком, склонившись над нефритовым облаком. Мать посмотрела на него — и я увидел, как изменилось её лицо.

Она ничего не сказала. Положила эскизы на стол, поцеловала отца в макушку и ушла. Но через десять минут, когда отец отлучился на обед, вернулась — и нашла меня.

— Саша, — сказала она тоном, от которого мне захотелось встать по стойке «смирно». Мать редко повышала голос, но когда говорила вот так — тихо, ровно, с отточенными, как скальпель, словами, — это было страшнее любого крика. — Посмотри на своего отца. Внимательно посмотри.

Я вспомнил то, что видел последние дни и на что пока что закрывал глаза.

Серый цвет лица — не усталый, а именно серый, как у людей с хроническим недосыпом. Тени под глазами. И руки. Дрожь — лёгкая, едва заметная, как рябь на воде. Для обычного человека — пустяк. Для ювелира со временем могло стать катастрофой.

— Ты загоняешь его, — продолжала мать. — Мастерская и тренировки одновременно — это слишком. Он уже не молод, Саша. Если сорвётся сейчас, не будет ни экзамена, ни яйца, ни конкурса. Ты это понимаешь?

Я понимал. Разумеется, я понимал. Но сроки всё ещё нас поджимали. На проекте можно найти замену Холмскому, даже, пожалуй, Воронину. Но нельзя найти замену Фаберже.

— Я разберусь, мама.

— Разберись, — она посмотрела на меня тем взглядом, который матери приберегают для особых случаев. — И быстро.

Она ушла. А я стоял у верстака и думал.

Девятый ранг был нужен уже в мае. Без него настройка артефактных контуров на яйце невозможна — для работы с камнями высшего порядка в полном объёме требовался мастер девятого ранга. Отец — единственный кандидат. Отменить тренировки — значит похоронить экзамен. Сохранить нынешний режим — значит похоронить отца.

Нужен баланс. Как земля и огонь в раскалённом столбе: одно без другого невозможно, вместе — на грани разрушения.

Вечером, когда все мастера разошлись, я поймал отца в мастерской и плотно закрыл дверь.

— В чём дело, Саша? — спросил он, устало потирая глаза.

Я сел напротив него на край стола.

— Отец, ты перерабатываешь. Руки дрожат. Лицо серое. Даже мать уже заметила, и она права. Тебе нельзя тащить такую нагрузку.

Василий хотел возразить — я видел это по его лицу. Но не возразил. Потому что он тоже чувствовал: тело сигнализировало, и сигналы были всё громче.

— Что предлагаешь? — спросил он. Голос был усталым, но разумным.