Верхняя половина ещё оставалась голой — серебро с разметкой, без чешуек и камней. Как недописанная картина, где нижняя часть закончена, а верхняя — только набросок. Но даже в незавершённом виде вещь поражала будущим великолепием.

Мы стояли вокруг верстака вчетвером — я, отец, Воронин, Егоров. И все четверо долго молчали.

Воронин — человек, который за тридцать лет работы комментировал происходящее исключительно кивками и хмыканьем, — произнёс:

— Боже мой…

Всего два слова, но от Воронина это было равнозначно стоячей овации, фейерверку и салюту из всех орудий Петропавловской крепости.

Отец стоял рядом и не двигался. Он смотрел на яйцо так, как смотрят на собственного ребёнка, когда тот делает первые шаги: с восторгом, страхом и невыразимой нежностью.

— Иногда я не могу поверить, что всё это — наша работа, — тихо произнёс он.

— Потому что это шедевр, — отозвался я. — Настоящий, который войдёт в историю.

Егоров молча поправил чешуйку на боку яйца на миллиметр вправо, чтобы она легла ровнее. Профессионал до мозга костей: даже в момент созерцания шедевра — рабочий жест. Я его за это уважал.

Мы постояли ещё минуту. Потом я сказал:

— Ладно, господа. Любоваться будем в июне. А сейчас — за работу.

И мы вернулись к верстакам.

* * *

Дни слились в один бесконечный поток — чешуйки, камни, лупа, штихель, перерыв, снова чешуйки.

«Осадный режим» продолжался. Мы с Егоровым работали бок о бок, каждый на своём участке: я — камни среднего порядка, он — высшего. Воронин гнал конвейер чешуек, не сбавляя темпа. Отец контролировал общее качество и параллельно работал над облачным основанием из белого нефрита.

Цифры медленно, но верно сходились. Двадцать два камня в день от меня, пятнадцать от Егорова, десять от отца. Отставание сокращалось — не так быстро, как хотелось, но сокращалось.

И всё бы шло нормально, если бы не отец.

Я заметил это не сразу. Или, вернее, заметил, но поначалу не придал значения — списал на усталость, общую для всех. Мы все были измотаны: четырнадцать часов в день шесть дней в неделю — не курорт. Но отец выглядел хуже остальных. И причина была очевидна: он тянул двойную нагрузку.

Днём — мастерская. Двенадцать часов за верстаком, с лупой, с надфилем, с камнями. Утром — тренировка с Барсуковым: час стихий, час комбинаций, час восстановления. Вечером — домашние упражнения: спираль, контроль, баланс четырёх элементов.

Для пятидесятидвухлетнего мужчины, пусть и крепкого, это был режим, рассчитанный на людей вдвое моложе. Организм справлялся, но на пределе. И предел подходил всё ближе.