Он положил руки на яйцо. Левую — на серебро, правую — на золото дракона. Закрыл глаза и…

Артефакт ожил.

Первыми загорелись изумруды. Нижний пояс чешуек вспыхнул зелёным — мягким, глубоким, как весенний лес на рассвете. Свет разлился по серебру, как краска по воде — медленно, естественно, неумолимо.

За ними — сапфиры. Левый бок яйца наполнился синим — холодным, океанским, бездонным. Синий перетёк в зелёный на границе зон — плавно, без скачка, как река впадает в море. Переходные чешуйки, которые отец калибровал трое суток без сна, — работали безупречно.

Рубины вспыхнули третьими. Правый бок — алый, тёплый, живой, как сердцебиение. Красный и синий встретились на стыке — и не конфликтовали, а дополняли друг друга, как закат дополняет море.

Алмазы загорелись последними. Верхняя часть яйца, вокруг дракона, засияла белым — ледяным, чистым, ослепительным. Белый свет залил золотого дракона, и тот вспыхнул — как будто ожил, как будто внутри него зажглось собственное солнце. Чешуя заиграла, когти засверкали, блеснули клыки.

Жемчужина в пасти дракона — двадцать миллиметров белого совершенства — начала мерцать.

А между всеми цветами — александриты. Пурпурные при искусственном свете, они замерцали своим фирменным двойным цветом — зелёным в основе и багряным на поверхности. Как переходы между мирами, как мосты между стихиями.

Яйцо светилось. Целиком — от искристого облачного основания до жемчужины на вершине. Две тысячи чешуек — две тысячи огней — два тысячи голосов в одном хоре. Зелёный, синий, красный, белый, пурпурный — и все они сливались в единое сияние, переливчатое, живое, дышащее. Как галактика, свернувшаяся в яйцо.

Свет залил Георгиевский зал. Радужные блики легли на позолоченные колонны, на мраморные стены, на лица гостей, на мундиры чиновников, на ордена великого князя. Люстры стали не нужны — яйцо светило ярче. Тени исчезли. Зал, который видел коронации и революции, дипломатические приёмы и военные парады, — впервые видел это.

Наступила абсолютная, звенящая тишина.

Двести человек — чиновники, дипломаты, аристократы, военные, мастера, — и ни одного звука. Ни кашля, ни шёпота, ни шелеста одежды. Как будто зал вдохнул — и забыл выдохнуть.

Китайский представитель Лю Вэньцзе, человек с лицом нефритовой маски, который за весь день не изменил выражения ни разу, — подался вперёд в кресле. Его глаза — единственная живая часть каменного лица — расширились. На долю секунды. Но я это заметил.

Великий князь Алексей Николаевич повернулся к супруге и произнёс что-то — одно слово. Я прочитал по губам: «Боже…»