Зал аплодировал стоя. Китайский представитель Лю Вэньцзе — и тот, казалось, чуть наклонил голову.

Конкурент опасный. Очень опасный. Осипов — мастер, перед которым хотелось снять шляпу. И — что значительно труднее — признать: наше яйцо могло проиграть его работе.

— Для презентации приглашается Юрий Александрович Бельский!

Бельский представил «Меч Сына Неба» — переработанный, углублённый, ставший из оружия символом. Клинок дамасской стали с инкрустированной рукоятью лежал в ножнах из золота с перегородчатой эмалью, на которой были изображены драконы, облака, горы. Подставка из чёрного дерева несла на себе гравировку всех династий Поднебесной — от легендарной Ся до нынешней Цин.

Бельский активировал: клинок вспыхнул холодным белым светом, ножны — тёплым золотым. Артефакт мудрости правителя — ясность ума, защита от ложных решений. Многоуровневая работа со стихиями воды и земли. Мужественно, красиво, с глубоким смыслом. Зал аплодировал — уважительно, хотя и не стоя.

Третьим вызвали Милюкова. Его «Врата Поднебесной» тоже преобразились со времён проекта: колонны арки из нефрита обвивали два серебряных дракона.

Милюков переработал весь проект — отказался от свадебной символики в пользу символов мужского начала. Эмаль была запредельной тонкости: каждая чешуйка каждого дракона — отдельный цветовой слой, нанесённый вручную. Зал ахнул — тихо, но отчётливо. Техника эмали Милюкова была на грани человеческих возможностей.

Четвёртым представлял работу Бертельс. Я наблюдал за ним с профессиональным интересом, отбросив личное.

«Дворец Тысячи Комнат» преобразился. Это была уже не копия Запретного города, а мечта о нём — стилизованная, фантазийная. Здания выросли, обрели новые формы: крыши загибались сильнее, чем в реальности, стены были тоньше, шпили — выше. На крышах замерли серебряные журавли с распростёртыми крыльями. Между зданиями плыли облака из серебряной пудры, закреплённые невидимыми контурами.

И механизм. Две фигурки — император и императрица, каждая не больше мизинца, — выходили из главного дворца навстречу друг другу. Они встречались в центре двора и кланялись друг другу. Артефакт гармонизации во всей красе.

Я отдал Бертельсу должное. При всех его пороках — прекрасный мастер. И опасный конкурент.

Следом Дервиз представлял свои «Часы Империй». Циферблат из слоновой кости с римскими цифрами из самоцветов высшего порядка. Крошечный маятник завораживал плавным движением. Артефакт хорошо работал на защиту и концентрацию.

Но главное — музыкальный механизм. При активации крошечные молоточки ударяли по стеклянным пластинкам, и звучала мелодия — нежная, восточная, узнаваемая: императорский гимн Поднебесной. Не запись, не магия звука — механизм. Металл и стекло, создающие музыку с точностью швейцарских часов, потому что создал их человек, для которого точность была религией.