Штиль ждал у машины — молчаливый и неподвижный, как монумент на морозе. Увидев моё лицо, вопросов задавать не стал. Открыл дверь, подождал, сел за руль.

Машина тронулась. За окном плыл зимний Петербург — фонари, снег, чёрная лента Фонтанки. Я откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.

Итак, за двое суток я получил заказ на помолвочное кольцо от жениха, который не хотел жениться, поручение от тётки жениха затянуть изготовление этого кольца. И прозрачный намёк, что невеста, которую выдают за нежеланного жениха, больше подходит мне.

При этом мне нужно было делать императорское яйцо, искать жемчужину, готовиться к конкурсу с пятью Грандмастерами и каким-то образом вписать всё это в двадцать четыре часа, которые были в сутках. Полтора века существования, а всё равно сюрпризы на каждом шагу.

И скучно мне точно не будет.

* * *

Через пять дней в мастерскую на Большой Морской прибыли ящики от Базанова.

Четыре опечатанных контейнера, обитых железом, каждый с личным клеймом уральского поставщика и сургучной печатью. Курьер — хмурый детина — протянул мне документы.

— Распишитесь, господин Фаберже. Груз застрахован, пломбы целы, сертификаты в конверте.

Отец уже стоял наготове — в рабочем фартуке, с лупой на лбу, ящиком с реактивами и тем выражением сосредоточенного предвкушения, какое бывает у хирурга перед сложной операцией.

Мы вскрыли ящики в мастерской.

Серебро лежало в опилках — двенадцать слитков по килограмму, девятьсот девяносто девятая проба. Лунно-белый цвет, мягкий матовый блеск. Отец взял один, взвесил на ладони — привычным жестом, которому полвека.

— Хорошее, — сказал он коротко. — Базанов не подвёл.

Золото — два с половиной килограмма в пяти слитках, каждый завёрнут в промасленную бумагу отдельно. Тяжёлое, тёплое на вид, с тем глубоким жёлтым цветом, который не спутаешь ни с чем. Отец проверил клейма, сверился с сертификатами, кивнул.

Платина — в отдельной коробке, выложенной бархатом. Холодный серебристо-серый металл, тяжелее золота. На ощупь — как будто держишь в руках сгусток зимы.

— Всё на месте, — констатировал я, сверив вес со спецификацией. — Начинаем?

Отец уже снимал фартук и надевал другой — тот, что для литья. Кожаный, прожжённый в нескольких местах, с пятнами, которые рассказывали историю тридцатилетней работы лучше любой автобиографии.

— Начинаем, — подтвердил он. — Воронин, форма готова?

Воронин — Михаил Фёдорович, старший литейщик, человек немногословный и точный, как хронометр, — кивнул из угла мастерской, где уже стоял муфельный тигель.

— С утра прокалил. Можно лить.