Отец покачал головой.

— Он явно был гением.

Я усмехнулся:

— У него просто было много свободного времени.

Мы помолчали. За окном мастерской темнел мартовский вечер — фонари на Большой Морской зажигались один за другим, и их свет, отражаясь в мокром тротуаре, превращал улицу в подобие реки из жидкого золота.

Отец посмотрел на сферу, потом на яйцо-заготовку, стоявшую на соседнем верстаке. Серебряное, гладкое, ждущее. Два проекта, две задачи — и обе требовали одного и того же: терпения, мастерства и времени, которого не хватало.

— Ещё раз? — спросил он.

Я кивнул.

Мы работали до полуночи. Тринадцать попыток. К последней — спираль держалась целых шесть секунд. Прогресс, от которого Барсуков, вероятно, поднял бы обе брови — невиданное проявление эмоций для него.

Когда отец, наконец, поставил сферу на стол и откинулся на спинку стула, лицо его было серым от усталости, а руки дрожали так, что он не смог бы вдеть нитку в иголку. Но улыбка — та тихая, глубокая улыбка мастера, который нащупал верный путь, — не сходила с его губ.

— Завтра, — сказал он, вставая. — Завтра продолжим.

— Завтра у тебя Барсуков в семь утра, — напомнил я. — И работа в мастерской до вечера. Когда успеешь?

Он посмотрел на меня с тем выражением, которое я хорошо знал. Выражением человека, которому говорят «невозможно» — а он слышит «попробуй».

— Успею, — сказал Василий. И пошёл спать.

Я остался в мастерской один. Часы на стене показывали четверть первого ночи.

Кажется, мне всё ещё есть чему научить потомков.

* * *

Воронин загрузил в печь уже третью партию — сто двадцать штук, тип четвёртый и пятый, для боковых поверхностей яйца.

Температура — шестьсот градусов, выдержка десять минут, медленное охлаждение. Процедура, отработанная за последние дни до автоматизма, но я всё равно проверял каждый этап лично. Паранойя — двигатель прогресса. Особенно когда кто-то подменяет тебе камни.

— Покажите чертёж дракона, — попросил я, пока печь набирала температуру.

Воронин молча развернул на верстаке лист. Дракон был разбит на семнадцать секций — голова, шея, четыре лапы, хвост, десять сегментов тела. Каждая секция отливалась отдельно из золота и потом собиралась на серебряном каркасе. Рядом лежал макет из полимерной глины — тот самый, что произвёл впечатление на комиссию, — и к нему были приложены десятки обмеров с точностью до сотой доли миллиметра.

— Вот здесь, — я указал карандашом на переход от шеи к телу, — гнёзда под изумруды нужно сместить на полмиллиметра к центру. Иначе чешуйки шестого типа не лягут плотно, и артефактный контур на стыке порвётся.