Я убрал телефон и повернулся к отцу. Василий стоял у соседнего верстака с надфилем в руке — правил основание яйца в том месте, где должны были крепиться облака.

— Лечу в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

Отец отложил надфиль.

— Два дня, Саша. Минимум на два дня выпадаешь из графика.

— Потерять два дня на поездку лучше, чем потерять месяц на разбирательство с очередной порцией стекляшек.

Он кивнул.

— Согласен.

На том и решили. Не убирая телефона, я высунулся из дверей мастерской. Штиль как раз закончил решать очередной кроссворд.

— Собирай вещи. Летим в Екатеринбург, — сказал я. — Завтра утром.

— Понял.

Два слова. Даже по меркам Штиля — лаконично. Впрочем, ситуация не требовала развёрнутых комментариев: летим, значит, летим.

Следующий звонок — в «Астрей». Координатор выслушал, уточнил рейс и пообещал, что группа из уральского филиала будет ждать нас в аэропорту.

* * *

Утром мы со Штилем сидели в самолёте. За иллюминатором проплывали облака — плотные, серые, похожие на грязную вату. Я смотрел в иллюминатор и думал.

Кто-то вёл против нас тихую войну. Не лобовую атаку — для этого нужна смелость, а смелости у этого «кого-то» не хватало. Зато хватало хитрости и денег. Бить исподтишка, замедлять работу, подсовывать фальшивки — тактика крысы, не льва.

Впрочем, крысы бывают куда опаснее львов.

Урал я помнил другим. Во времена моей молодости в прошлой жизни на Урал ездили неделями. Поездом до Екатеринбурга, потом лошадьми до приисков. Грунтовые дороги, станционные смотрители, постоялые дворы с клопами и самоварами. Камни привозили в холщовых мешочках, перевязанных бечёвкой. Ни сертификатов, ни спектроскопов — только глаз мастера, его опыт и его интуиция.

Камни, правда, были те же. И люди, которые их добывали, тоже мало изменились.

Самолёт начал снижение. Внизу сквозь разрывы облаков, проступил Екатеринбург — распластанный на равнине, окружённый тёмными полосами леса. Мартовский Урал, припорошённый снегом, как торт сахарной пудрой.

Шасси коснулись полосы, и вскоре пилот филигранно остановил железную птицу.

После петербургской сырости здешний мороз ощущался иначе. Сухой, звонкий, пробирающий до костей за секунды. Воздух был таким ядрёным, что першило в горле. Даже Штиль плотнее закутался в шарф.

Город выглядел основательно. Никакой петербургской ажурности, никаких дворцовых фасадов и позолоченных шпилей. Здесь строили, чтобы стояло. Здесь добывали, чтобы хватило. Горнозаводская цивилизация, выросшая не из указов и фантазий архитекторов, а из руды, огня и упрямства людей, которым бог дал богатейшие недра и характер, чтобы их освоить.