Именно это мне было нужно для основания яйца.

Я достал блокнот и начал рисовать. Быстро, точными штрихами — форму облаков, направление завитков, пропорции. Карандаш летал по бумаге. Мозг работал в том режиме, который я знал за собой полтора века: когда глаз видит, рука рисует, а сознание уже проектирует, просчитывает, примеряет увиденное к задаче.

— Вы всегда так? — тихо спросила Алла. Она стояла рядом и наблюдала за моими руками. На её лице было выражение, которое Катерина, стоявшая в дальнем конце зала и с преувеличенным вниманием изучавшая вышитого феникса, деликатно не замечала.

— Как — так? — Я оторвался от блокнота.

— Исчезаете. Секунду назад вы были здесь, со мной. А потом — щёлк, и вы уже там, внутри работы. У вас глаза меняются. Становятся… другими.

— Профессиональная деформация, — усмехнулся я. — Ювелиры видят мир через лупу, даже когда лупы нет.

Мы перешли в следующий зал. Катерина следовала за нами на своём неизменном расстоянии, давая возможность спокойно разговаривать.

Некоторое время мы шли молча. Потом Алла заговорила.

— Мать усиливает давление, — сказала она, глядя на витрину с фарфоровым блюдом. — Дважды за последнюю неделю заводила разговор о дате помолвки с Эдуардом. Не о самой помолвке — о дате. Как будто вопрос решён и осталось только согласовать число в календаре.

Голос был ровным. Но я заметил, как она, сама того не заметив, стиснула кулак.

— Она говорит об этом как о поставке товара, — продолжала Алла. — Согласовать дату, оформить документы, поставить печать. Как будто речь идёт о контракте на закупку зерна, а не о моей жизни.

— А что граф? — спросил я.

— Отец молчит. Он всегда молчит, когда мать принимает решения. Это их семейная модель — она решает, он соглашается. Работало тридцать лет, зачем менять?

Мы остановились у витрины с нефритовым драконом. Маленькая фигурка — сантиметров десять, зелёный нефрит с белыми прожилками.

Алла долго смотрела на дракона, потом произнесла — не оборачиваясь, негромко, почти шёпотом:

— Знаете, Александр Васильевич… Единственный человек, с которым мне по-настоящему интересно, — это вы. С вами я чувствую себя… собой. Не графской дочерью, не выгодной невестой, не фигурой на чужой шахматной доске. Просто собой.

Катерина изучала витрину в самом дальнем углу зала. Со спины она выглядела как человек, полностью поглощённый созерцанием бронзовой курильницы четырнадцатого века.

Я взвешивал каждое слово. Знал, что хожу по краю. Одна неосторожная фраза — и я нарушу негласные правила, поставлю Аллу в неловкое положение, дам пищу сплетникам, которые в петербургском обществе размножались быстрее тараканов и были столь же неистребимы. Но молчать — значит солгать. А я не умел врать этой женщине. Не хотел и не собирался учиться.