— Спасибо, Марго, — отец встал и поцеловал ей руку. — Ты, как всегда, незаменима.

— Я знаю, дорогой, — она позволила себе улыбку, в которой деловитость мешалась с кокетством в пропорции примерно восемьдесят на двадцать. — Держите меня в курсе стамбульских дел. И не тяните — три недели пролетят быстрее, чем вы думаете.

Она поцеловала отца в щёку, пожала мне руку и вышла — энергичная, подтянутая, в облаке дорогих духов и профессиональной уверенности.

Я достал телефон.

Сообщение Дяде Косте было коротким и конкретным:

«Константин Филиппович, появился альтернативный вариант с жёсткими сроками. Прошу ускорить стамбульскую цепочку. Три недели — крайний срок. Подробности при встрече. А. Ф.».

Ответ пришёл через минуту:

«Понял. Работаем».

Отец стоял у окна, глядя на Большую Морскую. Снег сошёл, и тротуары блестели после утреннего дождя.

— Саша, — произнёс он, не оборачиваясь. — Стамбульскую сделку ты должен курировать лично. Не через посредников.

— Я понимаю.

Он повернулся.

— Дядя Костя — человек надёжный, но это его мир, его правила, его люди. А жемчужина — наша ответственность перед государем. Мне нужно, чтобы ты сам убедился в качестве. Своими глазами, своими руками, как ты это сделал с александритами в Екатеринбурге.

Я кивнул. Отец был прав. Доверие — хорошо. Личный контроль — лучше. Особенно когда на кону стоит центральный элемент императорского подарка.

— Сначала экзамен, — сказал я. — Через двенадцать дней. А потом — Стамбул.

— Двенадцать дней, — повторил отец. — Успеешь подготовиться?

Я позволил себе улыбку. Полтора века практики. Девятый ранг в прошлой жизни. Экзамен на седьмой — всё равно что олимпийскому чемпиону пробежать школьный кросс. Правда, с поправкой на возможности тела моего потомка.

— Успею.

Отец посмотрел на меня — долго, внимательно, с тем выражением, которое бывает у родителей, когда они подозревают, что их ребёнок знает что-то, чего не говорит. Потом кивнул и вернулся в мастерскую.

* * *

Весна наконец-то перестала притворяться зимой. На деревьях вдоль набережной проклюнулась первая зелень — робкая, бледная, но настоящая. Воздух пах не ледяной сыростью, а чем-то живым, тёплым, обещающим. Даже чугунные фонари у входа в здание Ранговой комиссии выглядели не так мрачно в лучах утреннего солнца.

Штиль припарковался на набережной. Я вышел, одёрнул пиджак и направился к парадному входу.

За стойкой сидел другой чиновник — моложе того, что принимал мою заявку, но с той же казённой невозмутимостью, которая, видимо, входила в должностную инструкцию.

— Фамилия?

— Фаберже, Александр Васильевич. Прибыл на экзамен.