Марго наблюдала за нами с довольной улыбкой кошки, которая принесла хозяевам мышь и ждёт похвалы. Но улыбка продержалась ровно до следующей фразы.

— Однако есть нюанс.

Нюансы. Проклятые нюансы, которые превращают любую хорошую новость в головоломку.

— Жемчужина принадлежит бахрейнскому торговцу по имени Абдулла аль-Халиф. И он не продаёт напрямую. Выставляет на аукцион — через местный аукционный дом в Манаме. Торги стартуют через три недели.

— Аукцион, — повторил я. Слово прозвучало так, как должно звучать в устах человека с фиксированным бюджетом: как приговор.

— Стартовая цена — девять тысяч, — добавила Марго.

Отец потёр подбородок.

— Это приемлемо.

— Это старт, — возразил я. — Финиш будет другим.

Марго кивнула.

— Реальная рыночная цена такой жемчужины — около десяти тысяч. Может, девять с половиной. Но аукцион — это не рынок. Это азарт, тщеславие и чужие деньги. По моему опыту, — она сложила руки на коленях, — итоговая цена превысит рыночную на двадцать пять — тридцать процентов. То есть тринадцать тысяч минимум.

Тринадцать тысяч. Технически вписывалось, но оставляло настолько тонкий запас, что любой непредвиденный расход — а они всегда случаются — мог обрушить всю смету. И нам придётся докладывать перерасход из своего кармана.

И это ещё без учёта главного риска.

— Аукцион — публичное мероприятие, — сказал я. — Информация о том, что Фаберже ищут крупную натуральную жемчужину, уже гуляет по рынку. Если наши друзья, — слово «друзья» я произнёс с интонацией, которой обычно произносят «чума», — узнают об аукционе, они могут выставить подставного покупателя. Задрать цену до небес и уйти, оставив нас с пустыми руками и дырой в бюджете.

Марго нахмурилась. Она понимала расклад — женщина, двадцать лет торговавшая жемчугом, знала об аукционных манипуляциях не понаслышке.

— Бертельс? — тихо спросила она.

— Или кто-то из его окружения, — кивнул я. — После истории с перехваченной окинавской жемчужиной я бы не удивился ничему.

Отец, молча слушавший наш разговор, наконец подал голос:

— Значит, аукцион — запасной вариант. А основной?

— Стамбул, — ответил я. — Через Константина Филипповича. Жемчужина Февзи-бея — двадцать миллиметров, белая, идеально круглая. Обмен на табакерку, без публичных торгов, без посторонних глаз. Если сделка состоится, получим камень чуть лучше бахрейнского, и чуть дешевле.

— «Если», — повторил отец то слово, которое я сам предпочёл бы не произносить.

— Да. «Если». Но у нас есть три недели до аукциона, чтобы это «если» превратить в «когда».

Марго поднялась.

— Тогда вот что я сделаю, господа. Свяжусь с Танакой, попрошу зарегистрировать нас как потенциальных участников торгов — на всякий случай. Буду отслеживать все движения вокруг лота. Если появятся подозрительные покупатели — узнаю первой.