Шаль на плечах. Серая. Зинаида с зимы носила одну и ту же; я её знал по швам шестой год.

— Павел Васильевич, я по таблице. — Зинаида села, расправила шаль на плечах. — Не то чтобы крупное, но Вам в речь идёт, так что не смолчу. В третьем пункте цифра не та.

— Где именно.

Я подвинул папку.

Третий пункт. По молоку. Среднегодовой надой на одну голову за восемьдесят пятый год. У меня в наброске стояло четыре тысячи восемьсот литров. Округление от четырёх тысяч семисот девяноста пяти, как я считал в августе. Я округлял в большую сторону, для удобства речи.

Зинаида повернула голову, поверх очков.

— Четыре тысячи семьсот девяносто два. Не пять, как я Вам сказала в августе. Я пересчитала по двум кварталам, у меня была одна строка не сходилась — я её разобрала. Считаем семьсот девяносто два.

— Округляю до четырёх тысяч восьмисот.

— Округляйте до семисот девяноста. Не до восьмисот.

Я опустил руку над страницей. Подождал секунду.

Зинаида не торопила. У неё с цифрами было правило, которое я знал восьмой год: округление вверх не её работа. Округление вверх — моя работа, председательская, для речей и докладов. Её работа называть число, какое получилось. Между нами это деление мы установили зимой восемьдесят первого, и за эти годы ни разу не пересматривали.

— Семьсот девяносто, — сказал я. — Принимаю.

— И ещё, Павел Васильевич. По себестоимости центнера зерна. У Вас стоит три рубля десять копеек по восемьдесят пятому году.

— Три рубля десять.

— Три рубля восемь. Восемь, не десять.

— Откуда расхождение?

— Я пересчитала с учётом амортизации новой жатки, которую мы поставили на баланс в апреле. Жатку посчитала за весь восемьдесят пятый, а надо было — за восемь месяцев. У меня в первоначальном — двенадцать месяцев. Сейчас — за восемь. Три рубля восемь.

Я записал. Три и восемь.

— Зинаида Фёдоровна.

— Да.

— Сколько ещё таких поправок?

— Три. По кормовой свёкле, по выходу молочного жира в твороге за восемьдесят шестой, по подсобным хозяйствам.

— Дайте список.

Она пододвинула отдельный лист, четвертушку, исписанную её аккуратным почерком. Каждая поправка одна строка. Цифра сверху, цифра снизу, объяснение в двух словах.

Я смотрел минуту.

В этих трёх строках было всё, чем Зинаида Фёдоровна выживала тридцать лет в советской бухгалтерии: у неё в голове рождалась цифра, и под цифру она строила своё личное молчание. Если число выходило завышенное, она не возражала, переписывала в гроссбух, что просил председатель; но в её внутренней папке оставалась реальная цифра. И когда речь шла на трибуну, Зинаида приходила со своей внутренней папкой, не с гроссбухом.