Я ей этим был обязан.

— Принимаю все, — сказал я. — Внесу в речь. Перепечатайте набело к среде. Тогда я отдам Артуру для последней правки.

— К среде будет.

— Зинаида Фёдоровна.

— Да.

— По документам артели.

Она кивнула один раз. Понимала, о чём.

— Готовы. Все запятые на месте. Папка у меня в среднем ящике. Когда скажете, повезу в исполком сама. У меня сын в районе по средам после обеда, мне удобно.

— Не сейчас. После семинара. Не до.

— Не до, почему?

Она спросила без давления, размеренно. Я подумал минуту.

— Не хочу, чтобы кто-то в районе связал семинар с регистрацией. Семинар сам по себе. Регистрация отдельно. Между ними две недели тишины. В тишине у нас в районе все вопросы успокаиваются сами.

— Хорошо.

Она встала. У двери остановилась.

— Я слышала вчера в магазине: Семихин на той неделе был в районе.

— Был.

— У кого?

— У Сухорукова в гостях. Так по слухам.

— Сухоруков в ноябре на пенсию.

— На пенсию.

Зинаида постояла секунду на пороге.

— Павел Васильевич. Я Сухорукова знаю с пятьдесят восьмого. По бухгалтерии. У него по бухгалтерии никогда не было приписок ни на рубль. И к Семихину в гости он не из любви, я думаю.

— Я тоже не думаю, что из любви.

— Хорошо.

Она вышла. Я её слова про «не из любви» сами по себе отложил. Её первое явное упоминание Семихина при мне за год. Зинаида о людях вслух говорила редко; если говорила, слышали все, у кого были уши.

К половине двенадцатого я закрыл блокнот, надел пиджак (не парадный, рабочий, тот, в котором ездил на областное), и вышел.

Артур должен был ждать в правлении к двум; до двух у меня в графике стояло: ферма, силос, армянская линия Антонины. Я туда давно собирался зайти; всю прошлую неделю откладывал.

УАЗик довёз до фермы за четыре минуты. Дорога между правлением и фермой наша, не районная, поправленная летом восемьдесят пятого. Пыль на ней теперь поднималась реже, чем в восьмидесятом, в три раза примерно. Эту цифру я в речь не клал; она шла в речь по другому пункту, про инфраструктуру внутреннего пользования.

На ферме пахло не тем, чем на улице. Здесь стоял слоистый запах: коровник внизу, у двери; молочный цех посерёдке, через стенку; и от дальнего корпуса, где у нас с прошлого года переработка, сегодня шёл новый запах. Острый. Травяной. С нотой соли, не отдельной, а слитой с травой так плотно, что я её узнал только на втором вдохе.

Антонина в халате поверх ватника стояла у длинного стола с весами. У весов банка стеклянная, с прозрачной жидкостью; в банке сыр. Молочный, белый, плотный, в форме небольшого куба. Перед банкой вторая, такая же. И третья, поменьше, независимо.