Бэла рядом, в платке (тёмно-синем, не цветном; я раньше её в платке не видел). В руках тетрадка, грифель. Бэла записывала.

— Доброе, — сказал я.

— Доброе, Павел Васильевич, — отозвалась Антонина не оборачиваясь; голова — над столом, рука — над весами. — Сейчас. Минуту.

Бэла улыбнулась глазами; губ не двинула — у неё рука держала карандаш.

Я постоял у двери. Не вмешивался.

Антонина положила на весы кусок сыра — поменьше из третьей банки. Стрелка остановилась на ста сорока трёх. Бэла записала. Антонина сняла, положила другой — из первой банки, побольше. Триста двадцать восемь. Записала.

— Антонина Григорьевна.

— Павел Васильевич.

Я отметил про себя. Антонина в правлении и Антонина у силоса — одна и та же по обращению, шестой месяц подряд; на «Павел Васильевич» она перешла с июля и держала это сама. Я её на этом не поправлял и в обратную сторону не подталкивал.

— Линия пошла?

— Пошла. С пятницы.

— Сколько голов в день?

— Восемьдесят литров молока на партию. Партия — два дня. Из партии — двенадцать килограммов сыра.

— Бэла?

Бэла подняла голову. Грифель отложила.

— Павел Васильевич. По рецепту — соль десять процентов от веса свежей массы. Я Антонине Григорьевне в прошлый понедельник показала. Она попробовала на пяти литрах. Получилось. Сегодня — на восьмидесяти. Тоже получилось.

— Куда ушла первая партия?

— У меня дома, — сказала Антонина. — Лежит в погребе. Дозревать. Дней десять, будет готов.

— А вторая?

— Завтра в магазин номер два. Лизе. Пять килограммов. По цене мы с Лизой не договаривались. Я думала, Вы скажете.

Я подумал.

— По себестоимости рассчитайте. Зинаиду Фёдоровну попросите. Накиньте двадцать процентов на торговую наценку. Округлите вниз. Дайте Лизе с пометкой: «Армянский, по рецепту Бэлы Гургеновны».

— «Гургеновны»? — переспросила Бэла, глаза слегка прищурились.

— Гургеновны. По отчеству. Чтобы Лиза в случае вопросов говорила: «По рецепту Бэлы Гургеновны». Это короче и понятнее, чем «по семейному рецепту жены товарища Мкртчана».

Бэла улыбнулась — на этот раз и губами.

— Хорошо.

Антонина не реагировала. У Антонины «хорошо» в производственных вопросах не слово, а отсутствие возражений. Сейчас возражений не было.

— Антонина Григорьевна. — Я подошёл ближе к столу. — На семинаре двадцатого про армянскую линию я говорить не буду. Не потому что плохо. Потому что рано. Сначала первая партия в магазине, потом ноябрь, потом весна. К следующему семинару посмотрим. На этом Вас не упомяну.

— Я и не просила, — сказала Антонина. Спокойно. — Я тут стою с весами, на семинар не собираюсь.

— Я предупредил.