Мы оба знали, на что он смотрит. Берёза на дальней меже четырнадцатого поля стояла над линией забора тонкой тёмной чертой.

— Сохнет с июня, — сказал он. — Я её всё лето сторожил, думал — отойдёт. Не отошла. К сентябрю сухая насквозь. Стоит уже не дерево, а память о дереве.

— Знаю. Видел из окна.

— Что делать-то с ней будем.

— Пилить, Кузьмич. На той неделе. Сам спилю.

Он не ответил сразу. Сжал кепку в руке — не надвинул на голову, а сжал; так у него выходило, когда решение было тяжелее, чем требовало внешнее движение.

— Сам — это правильно, — сказал он наконец. — Чужой спилит как дрова. А ты хоть постоишь над ней минуту.

Через стекло клуба было видно: у дальнего стола Тополев и Медведев пили чай; у окна Семихин что-то с жаром говорил Васину; в углу Стрельников и Тимофеев обменивались короткими фразами без улыбок.

— Ты сегодня хорошо говорил, — сказал Кузьмич, не отрывая глаз от межи. — Я кусок слышал, в дверях стоял. И Тимофеева твоего слышал.

— И как он тебе?

— Считающий.

Я повернул к нему голову.

— Откуда это слово у тебя?

— Своё. Я людей по лицу читаю, не по бумагам. Он из машины вышел — я по одному шагу понял: считающий. — Кузьмич усмехнулся куда-то в сторону. — Дымов, поди, то же сказал?

— То же самое.

— Ну вот. Значит, не я один с глазами. — Он наконец надел кепку, ровно, на затылок. — Иди, Палваслич. В столовой делегации, тебе там быть положено. А я ещё постою.

Я пошёл в сторону клуба.

В дверях обернулся. Кузьмич стоял на прежнем месте, кепку держа в руке, лицом к дальней меже. К берёзе.

Я открыл дверь и вошёл в столовую.

В столовой было шумно. Делегации обедали. На столах щи, гречка с курицей, компот; у Антонины за дальней дверью отдельное для президиума: пирог с грибами, который у Антонины с весны был визитной карточкой.

Я сел не за президиумный стол, а за наш, сетевой, у дальнего окна. Между Тополевым и Полыниным. Тополев пододвинул мне тарелку щей.

— Ешь, Дорохов, ты с утра не евши, я знаю. — Он подождал, пока я возьму ложку. — А говорил ты сегодня так, что я половину своих болячек в твоём докладе узнал. Про сводку с опозданием на день — это ты будто в меня целил. У меня цифры на три дня позже сходятся, я-то думал, так у всех.

— Не у всех. И это лечится.

— Вижу, что лечится. — Он не сразу продолжил, потом понизил голос. — Дорохов. Вот этот новый, Тимофеев. Он чей?

Я подумал, прежде чем ответить.

— Пока ничей. Свободный. Считающий.

Тополев это услышал. Соглашаться вслух не стал, но щи доедал уже медленнее.

Мы доели. К президиумному столу я подходил один раз — пожать руку минсельхозовским перед отъездом. Стрельников и Семихин уехали около половины третьего, минсельхозовские в три, Тимофеев в половине четвёртого: у него было ещё дело в районе. Дымов уехал с делегациями.