К полудню позвонил Дымов.

Я не вызывал его и не ждал точного часа — знал, что позвонит, потому что вчера обещал «уточнить к четвергу до обеда». У Дымова обещание держится плотно.

— Дорохов.

— Павел Васильевич, Дымов. — Голос сухой, спокойный, будто читал по строке. — Уточняю: двадцатое. Суббота. Областной семинар на «Рассвете». Открытие в десять утра, завершение к обеду. Президиум: Стрельников, Семихин, новый зам по сельскому хозяйству; ваш покорный по экономике.

— Принял. Гости?

— Из соседних областей по двое-трое. И Москва будет.

Я не переспросил «кто». Дымов это услышал, что не переспрашиваю, и сам продолжил:

— Не из ЦК, не пугайтесь раньше времени. Из Минсельхоза. Один человек, может, двое. Без объявления, в формате наблюдателей. Сидят, слушают, увозят впечатление.

— Понимаю.

— А раз понимаете, Павел Васильевич, то слушайте дальше. Ваше выступление двадцатого должно прозвучать так, чтобы наблюдатели уехали в Москву без надрыва с тем, за чем приехали. Не больше. Методика контроля, устойчивость хозяйства, цифры, конкретика. Без выходов за горизонт. На горизонт выйдете в другой раз — не в субботу двадцатого сентября в вашем зале.

— Принял.

— И ещё одно, к сведению. По обкомовской кадровой: Семихин с конца сентября уходит на другую линию. Я это говорю не как новость — как факт, который вам надо учесть. На семинаре он ещё в старой должности. После семинара — в новой.

— На какой именно?

— Не объявлено. Но вы, я думаю, уже поняли.

— Понял.

— Тогда готовьтесь, Павел Васильевич.

В трубке щёлкнуло.

Я подержал трубку секунду, прежде чем положить. У Дымова тембр шёл по строке; но в слове «готовьтесь» прошла не инструкция, а короткая личная нота. Я её услышал. Не уточнил.

Снова открыл блокнот. Под шестью утренними словами добавил три строки:

20.IX, суббота. Двойной адрес: обком + Москва.

Семихин — до семинара; после — другой.

«Другой» — это не повышение.

Закрыл.

Лампа горела. За окном белый август. У дальнего силоса видно было, как Антонина в халате поверх ватника говорит что-то Бэле, и Бэла записывает в тетрадку. Линия идёт.

Артур пришёл, как обещал, в начале пятого. Сел у того угла, где утром сидел Кузьмич; кейс на пол, к ножке стола. За лето у него прибавились две черты: загар, не московский, а чернозёмный, от пяти выходов в поле с агрономами, и седина, заметнее в висках.

— Дорохов. Налей кофе, что ли — я с дороги.

Я налил. Артур кофе пил, в отличие от Кузьмича, без философии: просто пил.

— Двадцатое, суббота, — сказал я. — Москва, наблюдатели. Семихин после семинара на другой должности. Линия «контроля».