— Послушал.

Он встал, поднял кейс. У двери я его остановил:

— Артур. Бэле давление — как привыкла? Утром, до завтрака?

— Утром, до завтрака. Каждый день, шестой год. — Он коротко улыбнулся, на полсекунды. — Не пропускаем, не бойся. До вторника.

И вышел.

Я остался в кабинете один. За окном двигался ранний вечер; август клонится к шести часам быстро, не как июль. Над тремя сегодняшними записями добавил одну:

Один слой.

Закрыл.

Домой вернулся к семи — не к восьми, как обещал, и не к шести, как думал утром. Между шестью и семью дочитал письмо Тополева по летнему Михалёвскому протоколу (всё в норме) и подписал августовскую ведомость по горючему: Лёха принёс её в шесть, я дописал на полях — «отдать в субботу, не до субботы».

В сенях пахло жареной картошкой и чем-то с мукой — у Валентины это обычно означало пирог с ягодой; чёрная смородина последняя в августе. Снял сапоги; шерстяные носки на коврике уже лежали, тем же концом к двери.

Катя сидела на кухне с учебником литературы, поджав ноги в кресле. Подняла глаза на секунду.

— Пап. Я тебе утром не сказала — у нас собрание после уроков было. Я ходила.

— Про Платонова. Как прошло?

— Хорошо. — Она опустила глаза в книгу, потом всё-таки добавила, не поднимая их: — Я там сказала про «Котлован». Учительница удивилась, откуда я знаю. Я ответила — слышала.

— И правильно ответила.

Катя в семнадцать отвечала на короткий обмен коротким; всё, что длиннее одной фразы, хранила в тетрадке. Но сегодня добавила две — для неё это много.

Я сел за стол. Валентина у плиты переворачивала картошку лопаткой; пирог стоял рядом, не накрытый, остывал.

— Артур приходил? — спросила она.

— Приходил. У Бэлы утром сто двадцать на восемьдесят, врач отпустил до весны.

— Это хорошо. — Валентина поставила передо мной чашку, села напротив. — Дымов?

— Звонил. Двадцатое, суббота.

— Суббота, — повторила она и положила обе руки на стол перед собой, ладонями вниз. У неё это значило переход к разговору не «по дому», а по серьёзному. — Паш. У тебя на семинаре один зал?

— Один.

— Я почему спрашиваю. Если зал один — после семинара у тебя в области имя.

— У меня в области имя с весны восемьдесят третьего.

— Это другое имя, Паш. То — «председатель колхоза, орденоносец». После семинара будет имя, которое называют в обкоме на совещаниях. Это не то же самое.

— Знаю.

Она помедлила. Слова у Валентины ходят парами с интонацией; интонацию она искала.

— Паш. А если против тебя пойдут — что мы делаем?

В кухне стояла тишина — не та, в которой нечего сказать, а та, в которой оба понимают, что сейчас прозвучало, и что отвечать будут не сразу.