Романов задержался у двери. Повернулся к Герману.

— Пёс. Ждал?

Герман не ответил.

— Она молодцом. Матери понравилась, — он говорил так, будто хвалил породистую суку. — Таз узковат, но это поправимо. Откормим. Рожать будет как миленькая.

Он хлопнул Германа по плечу и ушёл. Автомобиль укатил.

Герман закрыл дверь и пошёл в дом.

_____

Эля сидела в гостиной.

Она не зажгла свет. Только камин, угасающие угли бросали красные отсветы на стены. Она сидела в кресле, подобрав ноги, и смотрела в огонь. Жемчужную нитку она сняла, та лежала на столике рядом, скрученная змеёй. Платье расстегнула на верхнюю пуговицу. Волосы распустила, они рассыпались по плечам.

Герман вошёл и встал у двери. Она не обернулась.

— Вернулась, — сказал он.

— Как видишь.

Молчание. Треск углей. Часы в холле пробили восемь.

— Есть хочешь?

— Нет.

— Чай?

— Нет.

Он стоял. Она сидела. Между ними пять шагов и три дня.

— Ты пил, — сказала она. Голос ровный, без эмоций.

— Да.

— Все три дня.

— Да.

— И шлюх...

Она не договорила. Слово повисло в воздухе.

— Да, — сказал Герман.

Эля повернула голову. В красном свете лицо казалось вырезанным из мрамора, бледное, неподвижное, с чёткими тенями под скулами.

— Ты не отрицаешь.

— Нет.

— Почему?

— Церберы не лгут.

— Лжёшь, — она отвернулась к огню. — Все лгут. Ты лжёшь мне каждый раз, когда говоришь, что тебе всё равно.

Герман не ответил. Он смотрел на жемчужную нитку на столике. Тонкая цепочка. Старое серебро. Двадцать три жемчужины, он сосчитал. Одна надтреснута.

— Расскажи, — сказал он.

Эля не обернулась.

— Что рассказать?

— Три дня. Что там было.

Она помолчала. Затем заговорила, ровным, безжизненным голосом, глядя в камин.

— Они живут в большом доме. За городом. Три этажа, колонны, зимний сад. Я никогда не видела таких домов, только на картинках. Мать Романова, старая женщина с лицом как у ястреба. Она смотрела на меня и улыбалась. Всё время улыбалась. А глаза холодные. Как у оценщика.

Эля взяла жемчужную нитку со столика, повертела в пальцах.

— Меня осматривали. Как вещь. Как лошадь. Сначала мать. Она попросила меня раздеться. «Я должна видеть, что вы в порядке, милочка. Я должна видеть, что вы способны дать моему сыну наследников». Я стояла в одной сорочке, а она ходила вокруг и смотрела. Трогала мои бёдра. Просила повернуться. Наклониться. Поднять руки.

Герман стоял неподвижно. Лицо за намордником каменное. Кулаки сжаты. Карандаша в кармане не было, он не брал карандаши с тех пор, как сломал последний.

— Я чувствовала её пальцы везде, — продолжала Эля. — Холодные. Сухие. Как ветки. Она мяла мою грудь, проверяла упругость. Гладила живот, оценивала мышцы. Смотрела зубы. Как у лошади. Попросила открыть рот и считала пломбы. У меня их четыре. Она записала в блокнот, «четыре пломбы». Как будто это важно. Как будто я инвентарь.