Его провели узкими коридорами в каморку при кухне. Койка, рукомойник, крюк на стене. Над рукомойником маленькое мутное зеркало.
Он остался один.
Герман подошёл к зеркалу. Из мутного стекла на него смотрел зверь: стальной оскал, кожаные ремни, глаза-льдинки над металлом. Он поднял руку, коснулся застёжки на затылке.
Имплант в шее коротко пискнул, отсчитывая разрешённые пятнадцать минут.
Герман отстегнул намордник.
Сталь отошла от лица. Кожа под ремнями саднила, мокрая, раздражённая, с глубокими красными полосами. Он стянул конструкцию, положил на койку. Провёл ладонью по лицу. Шрамы. Глубокие, старые, перекошенный рот, в котором не хватало зубов. Половина лица, месиво из рубцов. Он знал это лицо на ощупь лучше, чем на вид.
Пятнадцать минут свободы.
Он набрал в ладони ледяной воды, плеснул в лицо. Вода потекла по шрамам, закапала на грудь. Он не вытирался. Просто стоял у рукомойника и смотрел на капли, разбивающиеся о фаянс.
Маленькая сучка.
Он повторил это ещё раз. И ещё. Как мантру. Как приказ самому себе.
Потому что если он забудет это, если хоть на секунду позволит себе увидеть в ней не врага, а кого-то ещё, всё станет в тысячу раз сложнее.
Он выдержит. Выполнит контракт. Доведёт её до свадьбы. Получит имя.
А потом убьёт того, кто сделал это с его лицом. Медленно. Долго. С наслаждением.
Ради этого стоило носить намордник. Ради этого стоило терпеть. Ради этого стоило стать зверем.
Имплант пискнул трижды, предупреждение. Пятнадцать минут истекли.
Герман взял намордник с койки. Приложил к лицу. Застегнул ремни на затылке, туго, до боли. Зверь вернулся в зеркало.
Наверху, в хозяйском крыле, хлопнула дверь. Это её запирали в покоях. Начиналась новая жизнь.
Герман сел на койку, откинулся к стене и закрыл глаза.
Их игра началась.
И правил в ней не было ни у кого.
Глава 1. Чужой
В первую ночь её заперли в бывшей детской.
Эля поняла это сразу, по выцветшим обоям в мелкий василёк, по царапинам на дверном косяке (чьи-то детские пальцы отмечали рост год за годом), по заколоченному окну, из которого когда-то смотрели на сад. Теперь сад был чужим. Впрочем, как и всё остальное.
Комната оказалась большой, метров двадцать пять, не меньше. Кровать с балдахином, застеленная свежим, но чужим бельём. Шкаф, забитый платьями, все не её, с чужого плеча, но нужного размера (кто-то готовился заранее, продумывал каждую деталь её пленения). Туалетный столик с серебряным зеркалом. Камин, который не топили. Дверь в смежную ванную, приоткрыта, виден край чугунной ванны на львиных лапах.
И ширма. Высокая, обитая тёмно-зелёным шёлком с вышивкой, павлиньи перья, золотая нить. Элю передёрнуло, стоило представить, кто и для каких целей ставил её здесь раньше.