Он остановился у ворот особняка. Нажал кнопку звонка. За стальной решёткой залаяли собаки.
Он вернулся.
Глава 14. Первый вопрос
Она вернулась во вторник, в сумерках.
Герман ждал с полудня, стоял у дверей особняка, как вкопанный. Утро он провёл в подвале, отмокая после трёх дней в «Аду». Смотритель встретил его на рассвете, едва он переступил порог.
— Явился, — старик оглядел его с брезгливостью. — Пьяный. Грязный. Провонял борделем. Приведи себя в порядок. Через четыре часа привезут объект.
Герман молча спустился в подвал. Там, в крошечной каморке с ржавым умывальником, он стянул пропотевшую одежду и встал под ледяную воду. Вода текла по шрамам, по свежим царапинам на спине, чьи-то ногти, он не помнил чьи. Он тёр кожу жёсткой мочалкой, пытаясь смыть запах чужих женщин. Запах дешёвых духов, пота, табака, опиумной пыли. Запах «Ада».
Не смывался.
Он тёр ещё. Кожа покраснела, старые рубцы побелели по краям. Вода стекала в слив ржавыми ручейками. Он смотрел на свои руки, шрамы, мозоли, сломанные ногти. Эти руки вчера лапали толстую проститутку. Позавчера старую. Ещё раньше молодую, с синяком на запястье. И ещё одну, красивую, которая говорила с ним после, которая спросила: «Кто она?»
Он не ответил тогда. Но имя звучало в голове. Постоянно. Как набат.
Эля. Эля. Эля.
Он закрыл кран. Вытерся грубой тканью. Надел чистую форму, чёрные штаны, чёрная рубашка, перчатки. Застегнул ошейник. Взял намордник. Подержал в руках. Металл холодил ладони.
Я грязный. Она возвращается. Я буду стоять и смотреть на неё. А она будет знать, где я был.
Он надел намордник. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Зверь вернулся на пост.
В полдень он уже стоял у дверей. Солнце поднялось высоко, но воздух оставался холодным. Ветер трепал голые ветки деревьев в саду. Герман стоял неподвижно. Он умел ждать. Ждать, это всё, чему его научили за десять лет службы. Ждать приказа. Ждать наказания. Ждать смерти.
Ждать её.
Автомобиль он услышал издалека. Низкий, тяжёлый гул мотора, который ни с чем не спутаешь. Машина Романова. Сердце ударило чаще, ошейник зафиксировал пульс, но промолчал. Пока.
Машина остановилась у крыльца. Первым вышел Романов, в том же светлом пальто, с той же хозяйскою усмешкой. Он обошёл автомобиль, открыл дверцу для Эли, подал руку. Она вышла медленно, серая тень, а не живая девушка. Серое дорожное платье измялось в дороге. Жемчужная нитка на шее поблёскивала в закатном свете. Волосы убраны в тугой узел, не её причёска, чужая. Так носят замужние женщины её круга.
Эля поднялась на крыльцо. Она не взглянула на Германа. Прошла мимо, как мимо предмета. От неё пахло не ромашкой и чаем, а чужими духами, тяжёлыми, сладкими, с мускусной нотой. Духи матери Романова. И ещё табаком. И ещё кожей автомобильных сидений. И ещё страхом. Её собственным, родным запахом, который Герман научился различать под любыми слоями.