— Никто.

— «Никто» не заставляет так трахаться. Я чувствовала. Ты не меня драл. Ты драл её. Или себя. Или вас обоих. Кто она?

Герман сел на кровати. Спина болела. Его спина всегда болела после секса, старые раны, сросшиеся неправильно. Он сидел, сгорбившись, опустив голову, и смотрел на свои руки. Шрамы. Мозоли. Сломанные ногти.

— Она... — начал он и замолчал.

Анна ждала. Она докурила и затушила сигарету о жестяную банку на тумбочке. Повернулась к нему.

— Она?..

В комнате было тихо. Слышно только, как внизу орёт пьяный матрос и фальшивит пианино.

Герман закрыл лицо ладонями. Просидел так минуту. Затем опустил руки и уставился в стену. Трещины на штукатурке. Ржавые потёки от протекшей крыши. Всё грязное, старое, прогнившее. Как он.

— Почему... — его голос был хриплым, глухим. — Почему я ревную её?

Он спросил это вслух. Впервые. И сам испугался звука этих слов.

Анна села рядом. Заглянула в его лицо, изуродованное, перекошенное, с провалами отсутствующих зубов. Она смотрела без отвращения. Скорее с профессиональным любопытством.

— Ревнуешь, значит, она твоя.

— Нет, — он мотнул головой. — Она не моя. Она ничья. Или... — он запнулся. — Или его. Жениха. Законного. Красивого. Чистого. А я грязный. Цербер. Зверь. Я не имею права.

— Права, — Анна хмыкнула. — Права, это для людей. А для таких, как мы, есть только то, что внутри. Ты ревнуешь, потому что она твоя. Не по праву. Не по закону. Просто твоя.

Он повернулся к ней. В красном полумраке лицо Анны казалось почти красивым.

— Ты её видел с ним? — спросила она.

— Да.

— И что ты чувствовал?

Герман закрыл глаза.

Я чувствовал, как что-то ржавое проворачивается в груди. Медленно. Со скрипом. Как старый нож, который забыли в ране. Я чувствовал, что мои руки хотят убивать. Я чувствовал, что мои зубы хотят рвать. Я чувствовал, что если останусь там ещё на минуту, я сдохну. Не от разряда. От того, что внутри.

— Я чувствовал... — прошептал он. — Как будто меня режут. Изнутри. Медленно.

— Это и есть ревность, — Анна погладила его по плечу. — Старая добрая ревность. Она не спрашивает про права. Про законы. Про намордники и ошейники. Она просто приходит и жрёт тебя.

— Я не хочу её чувствовать.

— А кто хочет? Никто не хочет. Но ты чувствуешь. И от этого ты живой.

Он рассмеялся. Коротко, хрипло, страшно. Смех звучал как кашель.

— Живой? Я живой? Посмотри на меня. Я кусок мяса с ошейником. Меня держат на цепи. Меня бьют током. Я сплю в наморднике. Я не живой. Я грязный.

— Ты ревнуешь. Грязные не ревнуют. Грязным всё равно. А тебе не всё равно.

Он замолчал.